February 14th, 2019

глазик

"Я все равно тебя дождусь" - отрывок



В честь дня Св. Валентина - 12 отрывков из моих романов. Любовные сцены, а как же.
Не все 12 сразу, по одной за раз.
Последовательно, начиная с самой первой книги.
Итак, отрывок первый - "Я все равно тебя дождусь" - для друзей и близких "Всадник на берегу моря":

...Когда они вышли в сад, выяснилось, что Марк собирается ехать на мотоцикле, и Вика струсила. Это что же, она сейчас сядет на эту страшную штуку, и ей придется коснуться Марка? Прислониться к нему?!
– Ну, ты чего? Давай! Надень-ка шлем. Да не бойся!
Она робко села, натянула шлем.
– Держись крепче. Да не так! Обними меня.
Марк взял ее руки и сцепил у себя на груди.
– Поехали!
Вика сидела, прижавшись к спине Марка, чувствуя тепло его тела, запах кожи и чистой хлопковой рубашки, под рукой билось его сердце, ветер свистел от скорости – она была согласна провести так остаток жизни, так что, когда Шохин затормозил перед музеем, она не сразу очнулась. Марк снял шлем – Вика все сидела, обнимая его.
– Эй, на борту! Ты там что, заснула?
Вика соскочила и, не оборачиваясь, помчалась к входной двери. Марк покачал головой. А Вика после полета на мотоцикле, который и длился-то всего минут десять, чувствовала себя как… как Маргарита на метле – все ей было нипочем! Шохинская Лида выходит замуж, да еще так далеко, в Англию! Марк свободен! Конечно, еще остается Александра, но ею можно пренебречь, все равно она Марка не любит! Внутри себя она слышала громкую музыку – трубы, скрипки и литавры, что-то вроде известной мелодии «Время, вперед!», сопровождающей заставку телевизионного «Времени».
– Вика! Зайди к Александре за ключами, а то мне в архив надо, ладно?
– Хорошо.
Вика вдруг вернулась, сунула ему в руки свой шлем и уставилась в глаза – она была слегка выше, но Марку все равно казалось, что она смотрит на него снизу вверх. Поморгала и сказала:
– Я вас люблю. Вот! – и ушла. Шлем упал и покатился по булыжнику. Марк стоял, разинув рот: да что ж такое происходит-то...
глазик

"Друг детства" - отрывок



В честь дня Св. Валентина - 12 отрывков из моих романов.
Отрывок второй - "Друг детства":

...Сорокин, с грехом пополам отсидевший все уроки, маялся на диванчике в приемной директрисы – мать уже целую вечность сидела у Анны Семеновны, и в какой-то момент ему даже показалось, что из-за двери доносится их дружный смех! Он прислушался – точно, смеются… Что ж это такое?! Он покосился на секретаршу Аллочку, но та только выразительно пожала плечами. Наконец, мать вышла.
– Спасибо, Анна Семеновна! Я с ним поговорю.
Директриса покачала головой, глядя на унылую Сашкину физиономию:
– Смотри, Сорокин! Другого раза не будет!
– Я знаю.
– Идем, двоечник. Прогульщик! Позор семьи…
Они пошли домой пешком по Центральной, засаженной липами. Таяли синие октябрьские сумерки, шуршала под ногами опавшая листва, с которой не в силах были справиться дворники, а липы все роняли и роняли на тротуар желтые листья. Татьяне было жалко сына – вроде и взрослый, а все равно дурачок! И что с ним делать? Весь в отца… Она вздохнула.
– И когда мы так с тобой гуляли последний раз…
– Мам, не сердись, пожалуйста! Я все исправлю! Честное слово!
– Некоторые вещи исправить невозможно.
Почему-то ему показалось, что она говорит не про двойки. Но главное – не сердилась и вроде бы даже не сильно расстроилась, хотя и посматривала на него с жалостью, а один раз даже обняла за плечи, притянув к себе, потом отпустила:
– Эх ты, горе мое…
Они шли, не торопясь, и Саша совсем забыл, что этой дорогой всегда ходит Лялька, выбиравшая самый короткий маршрут, чтобы не терять зря времени. А мать как раз про нее вспомнила:
– Ляля стала такой красивой девушкой, правда? Я видела ее сейчас в школе. Она теперь больше похожа на Инну, тебе не кажется?
Сашка молчал – этот разговор был для него мучителен. Слова матери словно сдирали подсохшую корочку на зудевшей ранке.
– Как у вас с ней дела?
Он взвился:
– Какие еще дела?!
– Саш, ну что ты сразу в бутылку-то лезешь?
– Мне нет до нее никакого дела!
– Правда? А тогда почему бы тебе не оставить ее в покое?
– А что я…
– Ты сам знаешь, что. Послушай, мне кажется, чем так мучиться, лучше прямо ей сказать и все!
– Что сказать-то?!
– Что ты ее любишь.
Сашка остановился, и матери пришлось повернуться к нему, и в ту же самую секунду, когда он в полной ярости закричал, что не любит Бахрушину и никогда не любил, и что вы все ко мне пристали с этой Бахрушиной, и пошли вы все... В эту же самую секунду мать ахнула, с ужасом глядя куда-то ему за плечо: мимо быстрым шагом проходила только что вышедшая из бокового переулка Лялька. Она шла, опустив голову, и было понятно, что Сашкины истеричные вопли достигли ее ушей. Татьяна кинулась за ней, догнала, обняла за плечи – та вырывалась, потом заплакала, уронив портфель и закрыв лицо руками…
Сашка сбежал.
Почему-то ему никогда не приходило в голову, что вся эта ерунда, связанная с Лялькой, которая мучает его и не дает спокойно жить, и есть любовь! Он думал, любовь – это что-то такое… взрослое. Книжное, киношное. Наполовину выдуманное. Ему нравились девчонки – Светка, Жанка, Надя, Катя. Да мало ли их! Они все казались ему одинаковыми и незатейливыми, с ними было очень просто общаться, приятно целоваться и обниматься. С Лялькой же все по-другому: трудно, сложно, больно. Страшно. Слишком остро и горячо. Он задыхался рядом с ней – думал, от ярости. Оказалось… от любви?! Вот это все – малинник, ее детские носочки и растоптанные босоножки, гордый поворот головы, падающая с виска прядь светлых волос, насмешливый взгляд, приподнятая бровь, шестнадцать заброшенных мячей, пощечина – это и есть любовь?!
Нет, не может быть!
Нет…
А пряная сладость тайных поцелуев? А ощущение от прикосновения к ее груди? А чудовищные картины, которые рисовала в его воображении слепая ревность? А желание убить всех этих Пименовых, Калугиных, Юрь Сергеичей, и даже кроткого Павла Ардалионовича?!
А сны?!
Сны, в которых…
Нет!
Но темный огонь, разгоравшийся в нем при одном только воспоминании обо всех этих вещах, говорил – да!
Да.
глазик

"Другая женщина" - отрывок



В честь дня Св. Валентина - 12 отрывков из моих романов.
Отрывок третий - "Другая женщина".
Поскольку роман состоит из трех новелл, то и отрывков будет три.

1. Другая женщина. Лёка и Митя

– А я влюбился в тебя еще до всякого взгляда.
– Как это?!
– Я тебя выдумал. А потом увидел на набережной, там, где сфинксы. Где-то в половине десятого, наверно.
– Около университета!
– Ты меня обогнала. У тебя потрясающая походка! И волосы развевались на ветру. Женщина с ветром в волосах… Я долго шел за тобой, потом потерял. Бродил там по переулкам, заблудился. Потом вынесло к набережной. И когда ты вдруг вышла ко мне с Чарликом… Я чуть не упал в Неву!
– Так это был ты?! Кто-то насвистывал у меня за спиной! Что-то очень знакомое, я все пыталась вспомнить…
– Что походкой лёгкою, подошла нежданная, самая далёкая, самая желанная! Да, это был я.
– Митя…
– Что, дорогая?
– Хорошо, пусть ты прав про меня. Но ты?! Тебе же есть, кого любить, и без меня!
– Ты понимаешь, ей не нужно то, что я мог бы дать. Не нужно! Ей удобно со мной, я идеальный муж – не пью, не гуляю, деньги зарабатываю. Но ей все равно, о чем я думаю, чем дышу, чего хочу. Все равно. Я предмет мебели. Деталь семейного интерьера. И все.
– Митя, а как же дочка?! Твоя дочка?
– Я всегда буду ей отцом.
– Ты знаешь, ведь на чужом несчастье своего счастья не построишь.
– А ты не думаешь, что эта палка – о двух концах?
– Что ты имеешь в виду?
– Вряд ли в моей семье будет счастье, если я несчастен. А без тебя… Понимаешь, меня замкнуло на тебе. Закоротило. Увидел, как ты идешь по набережной, а ветер играет твоими волосами – и все. И я не знаю, что с этим делать. Как ни поверни, в любом случае кто-то будет страдать. Я действительно никогда не влюблялся. Мы поженились как-то… машинально. Особенно не задумываясь. Потому что все этого ожидали. И я не собирался ей изменять, правда. В этом была какая-то особенная гордость: быть верным женщине, которой дал слово. И вот, пожалуйста… Может, этот город свел меня с ума? Но ты мне нужна. Ты… заставила меня снять маску. Быть собой. Понимаешь? И мне кажется, что ты тоже… Иначе зачем ты ждала меня? Так ждала, что, увидев, потеряла сознание?! Из-за меня еще никто не падал в обморок!
– Ты давишь на меня. Сильно.
– А ты не хочешь посмотреть правде в глаза.
– Я боюсь.
– Чего, дорогая?
– Я говорила тебе, как умер мой муж.
– А! Я понимаю. Ты боишься, что… что судьба нас накажет? Или Бог? Я в это не верю. Я не верю, что есть какая-то судьба, не верю, что кто-то – или что-то! – рассматривает в микроскоп каждый наш шаг и ставит нам двойки. Всё – в нас самих. И если ты ждешь наказания – ты его получишь. Ты же сама казнишь себя все эти годы. Болезнь – это просто болезнь. Смерть – просто смерть. Ты думаешь, если будешь примерной девочкой, с тобой ничего не случится? И кирпич на голову не упадет?
– Я не знаю. Все так стремительно происходит. Я уже смирилась со своей жизнью. Притерпелась. Знаешь, есть испанская пословица: «Если ты не имеешь того, что тебе нравится, пусть тебе нравится то, что ты имеешь», – и повторила по-испански: – «Pues no podemos haber aquello que queremos, queramos aquello que podremos».
– Красиво звучит. Похоже, я тоже так жил. Но больше не могу. И, может быть, все-таки стоит добиваться того, что тебе нравится?
Они долго молча смотрели друг на друга. Потом Митя медленно произнес:
– Птицы, рожденные в клетке, думают, что полет – это болезнь.
Лёка усмехнулась и опустила голову.
– Это не я придумал, прочел где-то. Ну ладно. Уже очень поздно, тебе надо отдохнуть. Я пойду?
Лёка тихо ответила, не поднимая головы:
– Оставайся...

Collapse )
глазик

Созданные для любви - отрывок



В честь дня Св. Валентина - 12 отрывков из моих романов.
Отрывок четвертый - "Созданные для любви".

Елена и Павел:

...А вечером Кривцов зашел ко мне – мы выпили чаю и поболтали как старые друзья, даже перешли на «ты»: не то раньше я ошибалась на его счет, не то он сильно изменился. Похоже, что изменился: не пил ничего крепче чаю и не орал, как прежде, на съемочной площадке, хотя дела шли неважно – его молодая жена явно не годилась в главные героини. Я как-то, проходя мимо, посмотрела на съемочный процесс: да-а… Павлик был неимоверно терпелив со своей красоткой, а она злилась и фыркала. Увидев меня, оператор выразительно закатил глаза, а Кривцов не менее выразительно пожал плечами.
– Ужас, да? – спросил он, придя на чай – ежевечерние посиделки уже вошли у нас в привычку.
– Ну, почему ужас… Миленько.
– Вот-вот! Миленько! До чего я дошел! Думаешь, не понимаю, что актриса из нее, как из меня английская королева? Понимаю! Ты и то сыграла бы лучше!
– Не выдумывай! Я уж точно не актриса.
– Зато у тебя фактура! У тебя глаза какие – умные, живые, говорящие! А у моей козы только тушь на ресницах, и все: бе-е, ме-е!
– Павлик, так зачем ты женился на такой козе?!
– Ну, ты-то за меня не пошла!
– Да ты и не звал вообще-то.
– Не звал? Это я маху дал. А пошла бы?
– Смотря, как звал бы. Если так же, как Голливудом прельщал, то не пошла бы.
– Господи, каким же идиотом я был! Почему женился, говоришь… От одиночества. Жил-жил, бежал-бежал, потом бац: поскользнулся, упал, очнулся – гипс! В смысле – инфаркт. Чуть не помер, представляешь? Увидел небо в алмазах, да. А когда пришел в себя, огляделся: ба, пустыня вокруг! У нас ведь семья большая была, дружная. Все таланты, все эдакие Актёр Актёровичи. Один я в режиссуру отбился, и то со страху, что хуже всех буду, понимаешь? Столько родни было и вдруг – никого: эти померли, те уехали. Один как перст. Пятый десяток, семьи нет, детей нет. Зачем живу, непонятно. Ну и женился.
– Как – зачем живу?! А твои фильмы?!
– Фильмы… Да кому они нужны?! Ты тогда правильно сказала: не Феллини! Обидно, но верно.
– Паш, я тогда сгоряча ляпнула! У тебя замечательные фильмы, ну что ты! Ты великолепный режиссер!
– Ладно, не утешай меня. Думаешь, я счастлив это говно снимать? У меня такой гениальный сценарий есть, закачаешься! Нетленка! Но денег-то никто не даст на нетленку! А на это говно – пожалуйста. С моей козой в главной роли. Разведемся, наверно. Никаких сил на нее не хватает.
– Ну вот…
– Да не переживай ты! Другую найду. Не бойся, тебя сватать не буду.
– Что так?
– Да слишком ты, мать, умна. И строга. Мне кого попроще надо, чтобы в рот смотрела.
– Понятно.
А сама подумала: а не теми ли соображениями руководствовалась и я, когда из них двоих выбрала, кого попроще – Джуниора?! И, словно уловив мои мысли, Кривцов тут же заговорил о Пете:
– Послушай, а я правильно понял, что ты сама Лыткина бросила?
– Никто никого не бросал. Мы разошлись по взаимной договоренности, скажем так.
– Но замуж он тебя звал?
– Звал.
– Не пошла, стало быть…
– Паш, что ты пристал? Не могу я про Лыткина говорить.
– А я в гостях у него побывал. Перед съемками. Не хотел, честно говоря: пить я теперь не пью, что за удовольствие! Но потом интересно стало, как живет такой мильонэр, как Лыткин.
– И как?
– Да скушно. Выпендривался передо мной, хвалился, какой он крутой. Тоска. Жена у него… Эх, как я прав-то оказался! Помнишь, кричал тебе про доллары в зрачках, про жену-клушу? А ты обиделась.
– Помню. И что – на самом деле клуша?
– Скорей цыпленок. Кроткая такая. Жалкая.
– В рот смотрит?
Кривцов усмехнулся:
– Точно. Да, похоже, я от Лыткина недалеко ушел в этом вопросе.
Потом он вздохнул и сказал очень печальным тоном:
– Лен, я ведь все понимаю. Ты такая женщина…
– Царица Савская?
– Не надо, я серьезно. Я еще тогда думал: что она тут делает? Ты ведь в Москве училась? И почему не осталась?
– По семейным обстоятельствам. Паш, ведь это здесь я царица Савская, а в Москве таких, как я, по рублю пучок продают.
Он усмехнулся:
– Ну, не по рублю, подороже! Чёрт, что ж с тобой делать-то, а? Пропадешь ты в этой деревне!
– Не надо со мной ничего делать, ты что?! Я прекрасно живу, у меня все хорошо!
– Скажи, а сейчас вышла бы за меня? Только честно!
Я опустила голову. Что скрывать, такая мысль у меня промелькнула.
– Не любишь, а вышла бы. А говоришь – хорошо живешь. Думаешь, не знаю, почему? От одиночества. Ты тоже в пустыне. И еще – назло Лыткину.
– Я и Лыткина не любила.
– И что получилось? А я не такой крепкий, как Лыткин. С тобой ведь все по-настоящему будет, по-взрослому, понимаешь? На разрыв сердца. Не то, что с этими… козами киношными. Так что не стану замуж звать. Считай, что струсил. А то и помереть недолго, от страданий-то душевных! Я и сейчас на тебя смотрю, а сердце кровью обливается…
– Вот только ты меня не жалей!
Я вскочила и стала к окну, повернувшись спиной к Кривцову. Но он подошел и обнял меня:
– Прости! Прости меня, Елена Прекрасная…
Мы долго молчали, обнявшись. Потом он тихо попросил:
– Поцелуй меня. Один раз. Пожалуйста.
Я поцеловала.
Через три дня киногруппа уехала, и Павел Кривцов исчез из моей жизни навсегда.
я

"Нет рецепта для любви" - отрывок



Очередной отрывок в честь дня Св.Валентина!
"Нет рецепта для любви"
Ника и Артём

...Ника вздохнула и опустила голову на руки. «Жизнь дала трещину» – уныло думала она, чувствуя, как тоска накрывает ее с головой. Внезапно раздалось деликатное покашливание – Ника обернулась и ахнула: в дверях стоял Артём. В руках у него было ярко-желтое пластмассовое ведерко, полное разноцветных тюльпанов. Ника совершенно забыла и про Артёма, и про пятничный поцелуй, но сейчас, увидев его смущенную физиономию, вдруг ужасно обрадовалась – так и вспыхнула от неожиданного всплеска счастья:
– Ой! Это мне?!
– Ну да, с днем рождения! С прошедшим!
– Какая красота! Спасибо! Я так мечтала о тюльпанах, но не попались – пришлось розы купить.
Ника сунула нос в тюльпанное разноцветье и блаженно зажмурилась, а Артём смотрел на нее со странным выражением лица: он прекрасно понял, что Ника сама себе подарила розы. А сейчас она просто сияла от радости: щеки горели, глаза сверкали синевой…
– Что ж такое-то, – пробормотал Артём, забрал из рук Ники ведерко с тюльпанами и поставил его на подоконник. Ника открыла было рот, но так и не произнесла ни слова. Артём сдвинул бумаги на край стола, вынул Нику из компьютерного кресла – она только изумленно пискнула – посадил на стол, обнял и стал целовать. И опять пространство свернулось тугим коконом, так сильно прижав их друг к другу, что дышать стало трудно.
За всю более чем двадцатилетнюю жизнь с мужем Ника ни разу не испытывала ничего похожего! Ее сознание, похоже, пребывало в глубоком обмороке, так что тело весьма успешно действовало самостоятельно. Они с Артёмом даже не вспомнили, что хорошо бы запереть дверь – но никто не заглянул, не постучал, никто не позвонил по телефону. Мир забыл о них…
Наконец волшебный кокон, в котором они были стиснуты, развернулся и выпустил их на свободу – растерзанных, тяжело дышащих, изумленных. Ника неловко слезла со стола, оттолкнув руку Артёма, и отвернулась к стене, приводя себя в порядок. У нее за спиной Артём занимался тем же самым, а потом стал подбирать бумаги, которые они скинули на пол в порыве страсти. Ника не могла взглянуть на Артёма. Она так и стояла у стены, закрыв лицо руками: «Боже мой, что я наделала! Как я могла? С практически незнакомым человеком! На столе! Я сошла с ума, не иначе». Чувственное потрясение, которое она только что испытала, не шло ни в какое сравнение с потрясением душевным. Больше всего ей хотелось, чтобы Артём немедленно исчез, провалился сквозь землю, улетучился. И тогда она как-нибудь справится со стыдом и раскаяньем и попытается примириться с этой новой Никой, о существовании которой даже не подозревала. Но Артём никуда не исчез – он подошел, обнял Нику и поцеловал в шею, прошептав:
– Перестань! Не надо!
Ника вздрогнула: даже сейчас, в разгар душевных терзаний, его объятие и поцелуй вызвали мгновенный отклик ее тела. «Да что же со мной такое?» – чуть не взвыла она. Артём подхватил Нику на руки и сел в кресло, усадив ее на колени. Они довольно долго молчали – Ника решительно не знала, что надо говорить, поэтому тихонько вздыхала, положив голову Артёму на плечо. Несмотря на смятение, Нике было так уютно в этих сильных объятиях, что она начала успокаиваться. Наконец Артём, который все это время нежно поглаживал ее спину и плечи, тихонько сказал:
– Знаешь, такая неприятность – у тебя колготки порвались. На коленке. Я куплю тебе новые.
Он взял ее ногу за щиколотку, слегка приподнял и, нагнувшись, поцеловал колено, белеющее в дыре черных колготок. Ника ответила дрожащим голосом:
– Ничего страшного. У меня есть запасные.
– Как ты? – спросил Артём, целуя ее в висок.
– Не знаю… Ужас какой-то… Что ты теперь обо мне думаешь?
– А ты обо мне что думаешь? – вздохнул Артём. Ника невольно выпрямилась и взглянула ему в лицо – такая постановка вопроса ее озадачила:
– Но ты же мужчина!
– И что? Знаешь, я вообще-то не склонен набрасываться на малознакомых женщин! Со мной еще никогда ничего подобного не случалось.
– Нет, так нечестно! – воскликнула Ника. – Это я должна была говорить, а не ты. Это со мной никогда ничего такого не случалось.
– Послушай, да не расстраивайся ты так! Знаешь, что я думаю? Ты – женщина, лишенная любви. А я тоже… одинокий мужчина. Вот нас и притянуло друг к другу. Я совсем не предполагал ничего такого, когда шел к тебе с цветами. Хотел вроде как извиниться за пятницу. Я все выходные переживал, между прочим. Обычно я так нагло себя не веду, а тут… Просто как лавиной накрыло! Точно, давай будем относиться к этому, как к стихийному бедствию?
– Не понимаю, что со мной такое! Мы ведь даже не влюблены. Просто поговорили один раз, и все.
– Ну, мы вообще-то долго разговаривали. А представляешь, были бы влюблены – да от твоей конторы вообще ничего не осталось бы!
Ника невольно рассмеялась.
– Ну вот, слава богу! Но признайся: неужели ты никогда не мечтала о сексе с незнакомцем, а? Правда же, в этом есть что-то такое… возбуждающее?
– Да ну тебя… Ты меня смущаешь…
– А ты мне всегда нравилась. Когда видел тебя в лифте или в холле, каждый раз думал: какая хорошенькая маленькая женщина! Просто куколка. И взгляд, как у ангела.
– Никакой я не ангел… И вообще, ты все это сейчас сочинил!
– Клянусь! Знаешь, я тут подумал… Я пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. И постараюсь не попадаться тебе на глаза. Но… Может быть… Что, если мы продолжим наши отношения? А? Как ты считаешь? Такого потрясающего секса у меня еще не бывало!
– Ты хочешь продолжения?
– У нас с тобой довольно тоскливая жизнь, так почему бы не подарить друг другу немного радости и утешения? Тем более что у нас все так замечательно получилось!
– Я не знаю… Это же нехорошо…
– Кому от этого будет плохо? Я понимаю, мне легче – я свободен, а ты замужем. Но твой муж… Ты сама сказала, что стала для него пустым местом! Он даже по имени тебя не называет. И в постели у вас, наверно, довольно прохладно, нет?
– Ледниковый период, – мрачно ответила она.
– Ну вот! И давно?
– Сто лет.
Артём явно обрадовался, что ему не придется делить Нику с мужем, а она задумалась: а может, и правда? Сколько ей еще осталось того женского счастья? Впереди климакс, старость… Кому она будет нужна? А Артём… Он все понимает… Конечно, ему не такую бы надо женщину… Но в его ситуации…
– А сколько тебе лет? – вдруг спросила Ника.
Артём усмехнулся – он давно ждал этого вопроса.
– А ты как думаешь?
– Ну-у… Где-то под сорок, да? Тридцать восемь?
– Примерно, – он не стал уточнять.
Пока они разговаривали, Артём целовал Нике то руку, то шею, щеку или висок, потихоньку расстегивая блузку, которую она только что застегнула. Потом погладил и стиснул ее грудь – Ника закрыла глаза, затихла, даже дышать перестала и повернула голову, подставляя Артёму губы для поцелуя…
И они сделали это еще раз.
Теперь уже в полном сознании.
Кстати, в кресле оказалось гораздо удобнее, чем на столе!
глазик

Круги по воде - отрывки



В честь дня Св. Валентина
Здесь будут сразу четыре небольших отрывка - из четырех романов саги "Круги по воде".

К ДРУГОМУ БЕРЕГУ. Первая книга
Марина и Леший

Когда Кондратьевы позвали в гости – Татьянин день, святое дело! – Марина так обрадовалась, что в первый раз осмелилась перечить Дымарику, который идти не хотел: «Я одна пойду!» Она ужасно волновалась, долго металась перед зеркалом: что надеть?! С волосами замучилась: так или вот так? Боже ж ты мой, будет он там, нет? И что хуже – неизвестно. А он там был – как не быть! Заявился раньше всех и тоже нервничал: придет – не придет?! Даже подрядился гостям дверь открывать. Марина увидела Алексея – расцвела, и он заулыбался вовсю. Хорошо, Дымарик ничего не заметил, прошел, как всегда, вперед, не оглядываясь, а они так и стали, глядя друг на друга – наглядеться не могли. Марина была так хороша в простом светло-сером платье с ниткой жемчуга – волосы она свернула в греческий узел, и на длинную шею сзади спускался тонкий завиток светлых волос. Лёшка как увидел этот завиток, снимая с нее пальто – вообще все забыл.
– Мне еще переобуться, – сказала тихо Марина. – У меня там… туфельки…
Туфельки! Господи, выжить бы…
Она села – ноги не держали, а Леший, опустившись на пол около нее, расстегнул ей сапоги и надел на ноги серые лодочки на тонких шпильках, ухитрившись ни разу до нее самой не дотронуться. У него так пересохло в горле, что говорить было невозможно, да и не нужно – они просто друг на друга смотрели, и все было понятно без слов, а потом Марина закрыла глаза и словно его отпустила.
Все, все, что он делал в этот вечер, было – для нее, Марина это понимала и боялась: всем заметна тонкая блестящая нить, натянувшаяся между ними. Она сидела рядом с Дымариком, положившим руку на спинку ее стула, а напротив – Леший с гитарой: «Бирюзовые да златы колечики раскатилися да по полю-лужку, ты ушла, а твои плечики скрылися в ночную мглу!» Танька вышла плясать свою коронную цыганочку, а Леший так играл голосом, поводил плечом, поднимал бровь, так жег смеющимся взглядом, что Марина опять, как тогда на выставке, почувствовала толчок в сердце, и внутренний голос произнес: «Вот твой мужчина, дура!». Мой. И что делать? Она пошла на балкон – подышать, подумать. Дымарик вышел следом за ней, покурить.
– А что это ты тут?
– Воздухом дышу.
– Жарко стало? – с таким прозрачным намеком.
– Жарко! – Марина вспыхнула: намекает он! Хоть бы раз сам так на нее посмотрел! И ушла обратно. Там градус понизился, уже никто не орал и не плясал, Леший негромко что-то пел, а на Марину взглянул виновато – прости, мол, занесло! Опомнился слегка. Она присела к Татьяне на подлокотник кресла, стала слушать, подпевать потихоньку. Уже не глядя на Марину, задумавшись о чем-то, он завел потихоньку «Утро туманное». И так грустно звучал Лёшкин голос, что Марина не выдержала и подпела, он тут же повернулся к ней, начал заново, взяв чуть повыше, кивнул головой – вступай, мол, пора. Она вступила, и сама услышала, как страстно слились их голоса – Татьяна схватила ее за руку и смотрела с восторженным испугом. Но когда дошли до слов: «Взгляды, так жадно, так робко ловимые…» – Марина подумала: что ж мы делаем, мы сами про себя поем и все видят! В глаза друг другу глядим – «взгляды, так жадно ловимые!». Потом мелодия пошла вверх: «первая встреча!» – и сразу вниз – «последняя встреча… тихого голоса звуки любимые…» Марина забыла обо всем, как будто в этих четырех словах: «первая встреча – последняя встреча» уместилась вся не прожитая ими жизнь. Они допели, все молчали. У нее стоял комок в горле, а побледневший Леший смотрел на нее с каким-то отчаяньем. И как теперь жить, опять подумала Марина, вспомнив девочку Маргариту, так доверчиво обнявшую ее тогда на выставке, Лёшкину жену и своего Дымарика, про которого забыла напрочь. Но он про нее не забыл и мрачно сказал:
– Пойдем, хватит.
– Хорошо.
Встала, постояла, как будто ждала чего-то, посмотрела на Лешего – он не поднял головы. Марина вышла, а Лёшка уныло завел «Сиреневый туман» – из коридора слышно было: «Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда…»

Collapse )
я

"Потому что люблю тебя!" - отрывок



В честь дня Св. Валентина - отрывки из моих романов!
Было обещано 12, но в результате получается отрывков больше, а постов меньше.
Ну да ладно.

Итак, отрывок из романа "Потому что люблю тебя" (он же "Главный герой" в авторском варианте).

Дара и Санни:

Выходя замуж, Дара вовсе не собиралась изменять – она же не дура, чтобы рисковать своим положением ради случайного секса со смазливыми кордебалетными мальчиками, не имеющими ни гроша за душой! Ничего, она потерпит. Пять лет, от силы – семь. Вряд ли она продержится дольше: молодые красотки, жаждущие больших денег, так и наступают на пятки. Получит хорошие отступные после развода и заживет в свое удовольствие. Она и не надеялась остаться богатой вдовой: ее «олигарху» было всего-то пятьдесят два, и, если его не уберет какой-нибудь не в меру ретивый конкурент, он сменит еще не одну жену, выбирая с каждым разом все моложе и моложе. Конечно, родив наследника, она вполне могла бы надолго закрепиться в статусе законной жены, но на это Дара и не рассчитывала: после всего, что с ней было – какие дети?! Откуда ему взяться, ребенку?! Так что Дара честно соблюдала правила игры. А правила были достаточно жёсткими: она докладывала мужу о каждом своем шаге и на все спрашивала разрешения. Конечно, он не заходил так далеко, чтобы диктовать ей, что делать, и не вникал в разные женские мелочи вроде походов по магазинам или визитов к парикмахеру, так что определенная свобода у Дары была. Примерно, как у собаки на длинном поводке. Но она не жаловалась: главное – у нее есть театр! Слава Богу, что она нравится мужу в качестве артистки – а ведь мог бы вообще запереть дома…
Славик-Санни появился в театре четыре месяца назад. Дара сразу обратила внимание на этого юношу с кожей цвета молочного шоколада – энергия так и била из него ключом! Просто любовалась, совершенно ни о чем таком не думая. В один из вечеров она задержалась в театре – муж ждал ее в Лондоне только через два дня, а какая ей разница, где скучать: в пустой квартире или в опустевшем театре? Театр она любила больше. Он и был ее настоящим домом, ее миром, ее вселенной. Медленно пройдя по коридорам, Дара вошла в полутемный зрительный зал, поднялась на сцену, встала посредине, закрыла глаза и запела в полный голос «Georgia on My Mind» Рэя Чарльза:
Other arms reach out to me.
Other eyes smile tenderly.
Still in peaceful dreams I see
The road leads back to you…
Дара вся отдалась мелодии, импровизируя на ходу, то взлетая голосом к ангельским высям, то опускаясь вниз, в преисподнюю. Допев, она открыла глаза – прямо перед ней стоял Санни. Дара даже не вздрогнула, не удивилась – словно так и надо было, чтобы она пела, а он слушал. Целую вечность они смотрели друг на друга, потом Санни шагнул к ней, протянул руки, но не прикоснулся, лишь провел ладонями по воздуху около ее лица – Дара увидела, как вспыхнули его глаза, как раздулись ноздри, блеснули зубы… Секунда – и он исчез, а Дара прижала руку к губам: было полное ощущение, что Санни ее поцеловал! На следующий день она нашла у зеркала большую темно-красную розу.
Дара уехала в Лондон к мужу и выбросила из головы этот случай. Так ей казалось. Но через пару дней после возвращения она опять задержалась в театре – давала интервью для телевидения, а потом прилегла ненадолго и нечаянно заснула. В ее апартаментах – назвать эти три комнаты гримеркой было решительно невозможно! – имелось все необходимое от душа и туалета до холодильника и дивана с креслами, так что там вполне можно было жить, как в гостиничном номере.
Когда Дара во втором часу ночи решила все-таки отправиться домой, в театре уже не было никого, кроме охранников. Она медленно шла к выходу, как вдруг услышала шум воды со стороны мужской душевой – опять, что ли, воду не закрыли, возмутилась она и заглянула туда. Но вода лилась не просто так – в одной из кабинок спиной к ней стоял Санни и мылся, напевая что-то. Дара обомлела. Он, наконец, выключил воду, повернулся, увидел ее и замер на месте, не подумав прикрыться. Дара таращилась на него, как школьница – даже покраснела! Потом вдруг спросила:
– Это ты принес мне розу?
– Да.
– Почему?
– Потому что я люблю тебя.
– Правда?! – воскликнула Дара, и в этот момент с ней что-то случилось: она, четырнадцатилетняя, снова стояла на школьном дворе – Гоша Крутиков сунул ей большое красное яблоко и сам покраснел в цвет яблока, буркнув:
– Чё-то я это… Ну… Влюбился, типа, в тебя, Петрова!
И она точно так же, как сейчас, воскликнула в радостном изумлении:
– Правда?!
А через полтора месяца Дашеньку Петрову – красавицу, умницу, отличницу и звезду школьной самодеятельности изнасиловали два пьяных отморозка. Она наглоталась таблеток, но не умерла. Так началась ее новая жизнь, в которой уже не было никакого Гоши Крутикова. Больше никто не дарил ей красных яблок и не признавался в любви. Никогда. Наверно, все это было написано у Даши на лице, потому что Санни подошел к ней и прижал к себе, очень нежно и осторожно. Дарья вздохнула и положила голову ему на грудь. Помолчав, она тихо сказала:
– Меня машина ждет. Надо идти.
– Иди, – ответил Санни, и оба не двинулись с места. Так это началось.
я

"Индейское лето" - отрывок



Очередной   отрывок ко дню Св. Валентина!
"Индейское лето" - сборник, в который вошло семь новелл.
Но отрывок будет только один - из новеллы, давшей название всему сборнику.
Анна и Димка

Димка приезжал каждый день, привозил что-нибудь вкусное – то дыню немыслимых размеров, то бутылку хорошего красного вина, то виноград изабеллу, и они долго вечерничали на крылечке или на качелях, ведя неспешные разговоры. Анна вставала рано и, пока еще было не так жарко, уходила на этюды или писала в саду бесконечные яблоки и сливы. Днем она читала, спала, а вечером… а вечером был Димка, который таращился на нее и все время улыбался. Анна не сразу поняла, в чем дело: ей и в голову не приходило, что его детская влюбленность могла дожить до сих пор! Она даже как-то неосторожно спросила: «А девушка-то у тебя есть? Небось, проходу не дают такому красавцу?» Димка стал красным, как помидор, а она отвела глаза и перевела разговор на другое, отругав себя за неделикатность – и чего смутила мальчика?
В субботу они решили сходить к дальнему пруду. Анна взяла этюдник, который Димка тут же отобрал у нее, и она шла барыней, подшучивая:
– Как хорошо иметь пажа! Всегда буду брать тебя с собой!
Он решил искупаться и ушел подальше – стеснительный какой, подумала Анна, усаживаясь рисовать. Здесь, у воды, было не так жарко, пахло тиной и пожухлой листвой, сновали деловитые скворцы и пищали в листве синицы. Дима вернулся, сел рядом на бревно – джинсы подвернуты до колен, без рубашки, с капельками воды на коже, волосы мокрые, весь загорелый и такой складный, что Анна осторожно косилась на него. И опять ее поразило ощущение свежести и чистоты, исходящее от него: Димка был такой юный, такой новенький – словно только что из целлофана!
– Хочешь яблоко?
И сама впилась зубами в румяный яблочный бок, истекающий соком. Димка посмотрел на нее каким-то странным взглядом и отвернулся, взяв яблоко. А она все еще ничего не понимала. И только в переполненном автобусе, когда на повороте их резко прижало друг к другу, она собственным телом, еле прикрытом тонкой тканью сарафана, ощутила всю силу его мужского желания. Он покраснел просто чудовищно, до слез, и повернулся к окну – Анна видела сбоку, как дергается скула и горит ухо. Когда вылезали из автобуса, он не подал ей руку и шел, насупившись.
«Ничего себе! – думала она, – Какая же я дура! Другая давно бы поняла, зачем он каждый день приезжает на дачу, зачем ходит за ней хвостом. Я же играла в него, как в живую куклу! И что теперь делать? Надо это как-то прекратить, а как?» И ей было жалко тех дружеских отношений, которые, как она думала, сложились между ними: теперь не взъерошишь ему волосы, не обнимешь ненароком, не прикоснешься… Такой милый, такой юный, он все казался Анне тем смешным мальчиком, который доставал для нее кувшинки из пруда, прыгал с тарзанки и играл с ней в догонялки.
Ужинать Дима к ней не пошел, и Анна была этому рада. А посреди ночи проснулась от такого мучительного желания, что просто взвыла, сжав что есть силы ноги: ей снилась яростная любовная сцена – в саду, на траве, под луной! И тот, кто так мощно овладевал ею, чье тело светилось в призрачном лунном свете, был не Сергей. Это был Дима. Анна, вся мокрая от пота, села на кровати, прижав руку к телу – низ живота тянуло от боли, а сердце колотилось, как сумасшедшее. В комнате было душно – она встала и подошла к окну: и правда, лунный свет заливал сад, а напротив, под яблоней, сидел на земле Дима и смотрел прямо на нее, голую и взбудораженную от так и неудовлетворенной страсти. Она отпрыгнула назад – как будто он мог до нее дотянуться, до второго-то этажа! И когда через пару минут осторожно выглянула, в саду уже никого не было. «Это он! – думала Анна, лежа без сна в горячей постели, – Он смотрел в мое окно, он хотел меня. А мне это снилось. Что же делать?!»
Назавтра он целый день не показывался, но ближе к ночи не выдержал, пришел. Анна делала вид, что ничего особенного не случилось, и Димка постепенно успокоился, а зря – когда пили чай, Анна сказала, глядя в чашку:
– Я думаю, тебе не надо больше приезжать сюда.
– Почему?
– Ты понимаешь.
– Нет!
– Послушай, у нас с тобой ничего не получится.
– Я тебе не нравлюсь?
– Нравишься, но… как друг или младший брат! Димочка, я же на десять лет тебя старше!
– На девять лет три месяца и четырнадцать дней.
– Надо же, подсчитал!
– Только не говори, что испытываешь ко мне материнские чувства! – он прямо взглянул ей в глаза, преодолевая смущение, и Анна опять почувствовала: нет, он не ребенок, он – мужчина.
– И вообще-то я не свободна.
Он усмехнулся:
– И где он? Почему ты тут одна?
– А это не твое дело! Иди. И не приходи больше.
Димка вскочил и убежал, хлопнув дверью, но, когда Анна, убрав со стола, вышла на крыльцо, он все еще сидел там и встал при виде ее.
– Дим, я все сказала, чего ты еще ждешь? Иди, пожалуйста! Лишнее это все…
Но он шагнул к ней – Анна отступила и прислонилась к двери:
– Дима!
Она вдруг так живо ощутила, что они совершенно одни здесь: вокруг стояли пустые дачи, сонно дышал и шуршал ночной сад, а старый дом, в дверь которого она упиралась спиной, словно подталкивал ее навстречу этому мальчику, и Анна слегка испугалась того, что может вдруг произойти между ними. Дима придвинулся еще ближе – схватив за волосы, завязанные сзади в хвост, оттянул ее голову назад и поцеловал в губы. Анна почувствовала такое смятение от этого неловкого, но страстного поцелуя, что не сразу оттолкнула его. Потом, опомнившись, с силой ударила по щеке, ушла в дом, закрыла дверь, выпила две таблетки снотворного и пошла спать...
глазик

Ловушка для бабочек - отрывок



Очередной отрывок ко дню Св. Валентина
"Ловушка для бабочек" - сборник, а отрывок будет из одноименной новеллы.

Лиза

Димитрий так ее любит, что Лиза даже не замечает этого. Разве замечаешь воздух, которым дышишь? Лиза тоже его любит. Это «тоже» Димитрия убивает. Просто убивает. Конечно, она его любит. Она всех любит, всех жалеет – его коллег, его студентов, прохожих на улице, кошек, собак, всех подряд! Любит. Такое ровное, сонное тепло, как в летний полдень. Что она понимает в любви, думает Димитрий.
Лиза научилась носить туфельки на тоненьких каблучках, шелковые платья в цветочек, шляпки; делает красивую прическу – здесь гладко, а сзади такой ракушкой. Прямо как взрослая! Очень женственно. Ему нравится. Напоминает маму, она тоже любила платья в цветочек, шляпки, туфельки. Мама! Димитрию так не хватает ее. И деда. Не с кем поговорить, не с кем помолчать. С Лизой они даже молчат каждый о своем. Он совершенно не представляет, о чем она думает. Но как красива! Роза! Эта длинная шея, лунные волосы, кроткий взгляд… Темный янтарь. Желтая роза.
Жила-была принцесса, и было у нее три имени.
Второе имя было Розадора – золотая и царственная, солнечная и сияющая.
Роза полудня…
Лиза научилась печатать, разбирает его ужасный почерк, печатает ему лекции, статьи. Иногда ошибается, делает смешные опечатки. Ей интересно, она уже прочла «Преступление и наказание», ей жаль Ро-ди-о-на-рас-коль-ни-ко-ва. Такое длинное имя. Иногда Димитрий читает ей русские стихи. Пушкин, Лер-мон-тов. Ахматова, Ман-дель-штам. Лизе нравится. Она ничего не понимает, но нравится. Как музыка. У Димитрия низкий глуховатый голос. Он красиво читает.
По утрам Лиза варит себе кофе. Он не любит вкус кофе, но запах ему нравится. Димитрию нравится, как она варит кофе, как накрывает на стол. Белая скатерть, салфетки, цветы – конечно, розы. Он уже знает, что Лиза любит розы. Хрусталь, розы, кофе, бисквит. Немного красного вина, немного трепетного мая, и тоненький бисквит ломая, тончайших пальцев белизна…
Димитрий предпочитает коньяк – рюмочку перед обедом. Лиза не любит коньяк, не любит красное вино, пьет только шампанское, бледное золотистое шампанское. Полусухое, брют. Ей нравятся пузырьки. Она научилась правильно заваривать чай. Ополаскивает чайничек кипятком, кладет три ложечки заварки – Димитрию, себе и чайничку, потом наливает кипяток, две трети, накрывает колпаком, вода только из бутылки, не из крана. Доливает чайничек. Чай крепкий, красный. Димитрий пьет из своего тонкого стакана с золотым ободочком, стакан – в серебряном подстаканнике, Лиза – из легкой фарфоровой чашки, на боку у чашки – роза, и внутри – роза. Серебряные ложечки, джем. Булочки с корицей. Вечер длится и длится. Уже который месяц все вечер.
Димитрий знает про нее все. Он знает, как она дышит, говорит, улыбается – смеется она очень редко, Лиза вообще сдержанная. Знает все, что она любит, что ей не нравится, чего она боится. И не понимает ничего. Она для него – как книга на неизвестном языке: Анамалис фабил! Фараманта фабил! Перевести эти слова невозможно…
Ему нравится, как Лиза расчесывает свои длинные волосы. Медленно, медленно, все лето напролет. Как лунный свет, думает он. Ему нравится, как светится ее кожа в полумраке спальни – он всегда приглушает свет. Они так давно женаты, а она все еще смущается. Такая нежная кожа, такая белая…
Лиза привыкла к его ласкам, немножко противно, в общем, ничего особенного, она знает, как он любит, иногда ей даже приятно, совсем немножко, потом еще чуть-чуть, еще… Достаточно, чтобы порозовела кожа и участилось дыхание. Как будто она поднимается по ступенькам – одна, другая, еще одна, вот еще одна… Сейчас, сейчас она откроет эту дверь… Нет. Дверь так и не открывается. Иногда ей кажется, что нужно как-то постараться, чтобы открыть, наконец, эту дверь, но как?
А ведь он так добр, думает Лиза, так нежен. Ей нравится доставлять ему удовольствие, правда-правда. Она благодарна ему, так благодарна! Не спрашивай: ты знаешь, что нежность безотчетна и как ты называешь мой трепет – все равно. Разве могла она когда-нибудь представить себе: прекрасный светлый дом, бледно-розовые стены, легкие занавески, хрустальные вазы, розы, шелковые платья, все, что она захочет, все! Так благодарна, что для любви не остается места.
Она снисходит к его желанию: хороший мальчик, получи свой леденец, думает он. Димитрий обнимает ее послушное тело, он входит в нее, он чудовищно, непоправимо одинок. Никогда, никогда она не отвечает ему. «Разве не ЭТО тебе в ней и нравится?» – спрашивает маленький алчный зверек из своего тайного ящичка. Такая смиренная, послушная, нежная. Нежна без упоенья. Оставь меня, оставь в покое! Он задвигает ящичек подальше. Однажды вечером я посадил Красоту себе на колени и нашел ее горькой.

Collapse )
глазик

Отрывок из нового романа



Аттракцион неслыханной щедрости подошел к концу!
Последний отрывок ко дню Св. Валентина - из нового романа, который должен выйти в марте: "Только ты одна".

Мама Феди и отец Янки собираются пожениться.
А вот что происходит между Янкой и Федором:

Федя пришел и сначала не поверил своим глазам, решив, что ошибся этажом: ему открыла совершенно незнакомая девушка, маленькая и хрупкая. Она вся словно сияла – светлые волосы, яркие голубые глаза, лукавая улыбка, нежный румянец. И голос оказался тоже каким-то… сверкающим! Федя мгновенно вспомнил, как блестят на солнце тающие сосульки и звенит капель.
– Привет! Заходи! Ты на мотоцикле приехал? – спросила она, кивнув на шлем, который Федя держал в руках. – Папа говорил, у тебя мотоцикл классный. Покатаешь?
Только тут до Феди, наконец, дошло, кто это:
– Ты Янка? Дочка дяди Саши? – мама успела рассказать сыну кое-какие подробности.
Весь вечер он не сводил с Яны глаз, как зачарованный. Федор всегда нравился девчонкам, некоторые нравились ему, но Яна… Это было что-то особенное, ни на что прежнее не похожее. Те девчонки, с которыми Федя встречался, не требовали серьезного к себе отношения, да и сами они были весьма легкомысленными, воспринимая жизнь, как игру. Но если жизнь была игрой, то теперь Федя вышел на новый, самый сложный уровень. И переиграть его не удастся – жизнь всего одна. Федор был высок ростом и хорош собой, но все время чувствовал себя неуклюжим Хоббитом рядом с прекрасной Галадриэль, и невольно присматривался, пытаясь понять, не остроконечные ли у нее ушки? А что? Ей бы пошло!
Яна приехала на выходные, и все это время они практически не расставались. Федор заезжал за ней утром и привозил вечером. Где они только не побывали! Янка смеялась:
– Федь, я ж сама москвичка! Мне не надо достопримечательности показывать.
Но она и правда не знала той Москвы, дверь в которую приоткрыл Федор.
В субботу он свозил Яну в Крылатское:
– Как насчет того, чтобы полетать? Не боишься?
– Я ничего не боюсь! – гордо ответила Яна, но после полета в аэродинамической трубе все-таки выглядела слегка ошарашенной. Потом она потащила Федю на выставку Константина Коровина в Третьяковке, что на Крымском валу.
– Это тебе в отместку! – хитро сощурившись, сказала Янка и показала ему язык, дразнясь. Федор стоически таскался за Яной по выставочным залам, честно пытаясь вникать в ее восторженный лепет, но отвлекался, заглядываясь на разлетающиеся пряди золотистых волос, на горящие энтузиазмом глаза и нежный рот с маленькой родинкой – слева над верхней губой. Эта родинка просто сводила его с ума, а когда Яна вдруг взяла Федора за руку, он чуть не покачнулся.
– Хочешь, сходим куда-нибудь потусоваться? – спросил Федя, когда они вышли из стеклянной коробки выставочного зала. – Я знаю одно место, там и потанцевать можно. Правда, рановато, но можно пока покататься.
– Да ну! Я не очень люблю всякое такое. Я домашний зверек!
– Ты волшебный зверек…
Яна быстро взглянула на него и отвернулась, улыбаясь, а Федор вздохнул. За эти два дня он только и делал, что вздыхал. Даже говорил мало, хотя обычно, стараясь закадрить девушку, не затыкался. А сейчас словно ком в горле стоял. В воскресенье перед вокзалом он завез Яну к себе – хотел кое-что передать с ней питерским друзьям. Яна уважительно покачала головой, разглядывая квартиру:
– Ничего себе хоромы! И ты один тут живешь?
– Мама с дядей Сашей не захотели. Мама сама все оформляла, и ей теперь не очень тут комфортно, после развода.
– Сама?
– Ну, не буквально. Руководила, цвета выбирала, мебель покупала, расставляла все.
– Красиво получилось! У твоей мамы хороший вкус. И вообще она мне понравилась. Как думаешь, у них получится?
– Надеюсь.
– Я так хочу, чтобы папа был, наконец, счастлив! Слушай, а убирается тут кто? Тоже мама?
– Домработница приходит раз в неделю.
– И домработница! Да ты завидный жених: роскошная квартира, домработница, мотоцикл…
– Еще дача.
– Ну вот, еще и дача!
– Ладно, пойдем. А то на поезд опоздаешь.
– Федь, ты чего? Я же шучу!
Но Федя расстроился: неужели он на самом деле хотел поразить Янку этой роскошью? Стыд какой! Стоя на платформе, он беспомощно смотрел, как Яна перерывает рюкзак в поисках паспорта и билета. И это все? Сейчас она уедет? Надо было что-то немедленно сказать, сделать – но что?
– Яна…
– Ага, нашла! – воскликнула Янка. – Думала, потеряла. Ну ладно, Федь, пока! Еще увидимся! Здорово провели время, правда?
– Да, здорово. Ян, послушай…
– Не забуду я передать твой пакетик, не волнуйся!
Яна чмокнула его в щеку, запрыгнула в вагон и оттуда уже прокричала:
– Федька, ты классный! Не пропадай!

Collapse )