April 22nd, 2021

глазик

Константин Симонов в МГУ



Разбираю архивы, нахожу всякое интересное в дневниках.
Вот, например:

В марте 1978 года в МГУ я принимала участие в обсуждении книги Константина Симонова «Разные дни войны». Ну как – участвовала? Слушала, что говорят умные люди и глазела на Симонова, а потом записала в дневнике свои впечатления:

«Симонову сейчас должно быть 62-63 года, он высок и сохраняет юношеское изящество движений, несмотря на отяжелевшую походку и по-стариковски сгорбленную спину. По южному смуглое лицо, нос с горбинкой, очень яркие карие глаза и сияющая седина, еще больше подчеркивающая смуглость кожи. Лицо, как бы вылепленное временем – так четки его следы: жесткие складки у губ, морщины у глаз. Лицо честного, мудрого и усталого солдата. Рассказывая, помогает себе жестами – показывает. Движения больших красивых рук стремительны и изящны. Какое-то восточное изящество во всем облике. Говорит картавя. Улыбка неожиданна на его лице и очень преображает…»

Записала ответы писателя на некоторые наши вопросы. Спросили про роман «Живые и мертвые» – почему не эпопея? Ответил, что это звучит нескромно, нахально: «Я написал эпопею! Пусть другие это про тебя скажут. Вот, например, некоторые драматурги говорят, что написали народную драму, народную комедию. Откуда они взяли, что народную? Подождите, пока другие это скажут, да и то вряд ли дождетесь!» Прозвучал вопрос о правде в литературном произведении и замечание, что правду надо говорить не только о войне, а всегда и обо всем. Симонов сказал: «Да. Но это очень трудно». И, помолчав, добавил: «Я стараюсь по мере сил».

Еще сказал, что его точка зрения на Сталина не изменилась со временем: «Человек великий и страшный. Одно от другого неотделимо». Запомнилось сказанное Симоновым про Виля Липатова: обаяние обаянием, но не хватает глубины.

Немного о выступавших. Вихрастый быстрый паренек в кожанке – с философского факультета – сказал: «Вот Лев Толстой, тоже великий писатель, говорил, что…» Это «тоже» вызвало хохот зала, и Симонов засмеялся.

У говоривших с трибуны интересно светились руки. Дело в том, что на трибуне горела не видимая из зала лампочка, освещавшая бумаги, и когда руки опускались к ней, они просвечивались теплым розоватым огнем…