je_nny (je_nny) wrote,
je_nny
je_nny

Categories:

С Днем Реставратора всех причастных!

36528653_1847688388861262_8410081857227456512_n
В честь Дня реставратора - отрывок из недописанной книги "Неправильный глагол"!
Рассказ о работе в отделе реставрации Исторического музея - это Новодевичий монастырь, 4-й корпус, второй этаж, конец 1970-х... Примерно такая я была, когда пришла в музей:

DSCN0366

У нас было три комнаты: кабинет Ютановой и по другой стороне коридора большая, проходная, с одним окном и оттого вечно полутемная общая комната, из которой можно было попасть в нашу с Марией Егоровной клетушку, где помещались два стола с самодельной подсветкой, сотворенные Ваней Мироновым, сушилка и маленький шкаф. Кстати, «косточки» для работы нам тоже вытачивал Ваня – у меня до сих пор хранится сделанная им из суповой кости гладилка.

ваня миронов
Иван Миронов

В «общей» комнате стояли белые шкафы до потолка с бумагами (рулон с микалентной бумагой Ютанова очень стерегла и регулярно измеряла ему «талию» сантиметром – не «похудел» ли?), большой винтовой пресс и огромный стол, на котором вместо оргстекла были провощенные деревянные столешницы – там Ютанова дублировала плакаты. Вот и все оборудование. Промывочных ванн, вытяжных шкафов и прочих глупостей не было – и промывали, и «химичили» на кухне, пользуясь простыми фото-кюветами. Самую вонючую «сильную химию» Ютанова выносила на черный ход. И только гораздо позже, попав в реставрационный отдел Эрмитажа, я поняла, какой же должна быть мастерская по реставрации графики и завистливо вздохнула.




Моя главная начальница – Тамара Николаевна Ютанова – была очень своеобразным человеком. Она рано овдовела и больше не вышла замуж, долго жила вместе со свекровью. Муж ее был каким-то номенклатурным работником. Она, как и все прочие реставрационные «тётеньки», казалась мне старой: на следующий год мы праздновали ее пятидесятилетие. Помню, как мы с Наташей долго искали по Москве цветы для Ютановой – в понедельник их не было нигде, почему-то по понедельникам цветочные лавки не работали. Все-таки мы нашли какие-то жалкие гвоздички, и были просто повержены роскошным букетом из 50 рыночных гвоздик, который подарил юбилярше фотограф А.Т., один из ее музейных поклонников.

Скан_20180703
Портрет Т.Н. Ютановой - художник Борис Иванович Белянинов, реставратор масляно живописи ГИМ

Тамара Николаевна закончила художественно-ремесленное училище № 41 и получила специальность резчика по мрамору 6-го разряда – в архиве отдела реставрации сохранился ее личный листок. Работала на заводе, закончила еще одно ремесленное училище (тоже резьба по мрамору), потом десять лет работала в Главном архивном управлении МВД СССР: начала ученицей и доросла до мастера и инструктора по реставрации документальных материалов. В Исторический музей Ютанова пришла в 1959 году и работала почти до самой смерти, которая случилась где-то в конце 90-х.

В молодости она была очень хорошенькая, как говорили: зеленоглазая, живая, с тонкой талией, которой могла позавидовать сама Гурченко. В мое время талия у Тамары Николаевны была уже вовсе не тоненькая, но живость сохранилась. У меня с ней отношения не сложились сразу. Оглядываясь назад, я понимаю, что и сама была хороша! Не умела подстроиться. Но рыдала я от нее много, к тому же как раз в это время проявилось мамино  заболевание и она первый раз попала в стационар, так что эти годы я вспоминаю с некоторым ужасом. Характер у Ютановой был стервозный, и умом она не блистала, поэтому понятно, что я относилась к ней весьма предвзято и встречала в штыки все ее замечания.

Главным камнем преткновения был наш план. Графику делала одна Ютанова – 100 листов в год, а мы с Марией Егоровной должны были выдавать каждая по шесть тысяч листового материала ежегодно. И 100 листов для графики много, а уж шесть тысяч листового материала – просто нереально. Эти колоссальные планы Ютанова ввела, судя по всему, по примеру ГАУ, где были военные порядки и реставрационный конвейер. Однажды она сводила нас туда на экскурсию: помню, как я ужаснулась, увидев двух довольно дряхлых старушек, сидевших на «обеспыливании» – ватными тампонами они бодро смахивали со столбцов XVII века пыль и мусор вместе с фрагментами истлевшей бумаги с текстом! А я, как студент-историк, специализировавшийся на кафедре источниковедения, прекрасно знала цену каждой утерянной буковки.

Стремление ввести нормы выработки в сферу музейной реставрации ни к чему хорошему не приводит: быстро и много не значит хорошо и правильно. Как говорил главный хранитель ГИМ Е.К. Кроллау, убеждая нас, что планы должны увеличиваться год от года: «Ну, мастерство-то растет!». Мастерство растет, да. Но и сложность возрастает. Реставратор высшей квалификации призван реставрировать такие предметы, для которых надо разрабатывать методики, выискивать способы, да и просто думать – что никому не мешает. Главный инструмент реставратора – вовсе не руки, какие бы золотые они не были, а голова.

Хорошим отношениям с начальницей не способствовало и мое дурацкое поведение: пару раз я, совершенно не подумав о последствиях, с хохотом пересказала Марии Егоровне какие-то ютановские перлы. Хотя Мария Егоровна неоднозначно относилась к Ютановой, все же они были ровесницами, сто лет работали вместе, а тут какая-то молодая нахалка потешается! Боюсь, она что-то по этому поводу сказала Ютановой, что не добавило ей любви ко мне. Но смеялась не я одна, потому что «Томка», как называли ее старые коллеги, устраивала такие показательные выступления – хоть стой, хоть падай! Коронным номером был рассказ Ютановой о том, как она вместе с Б.Б. ездила в командировку в Прибалтику – даже Б.Б., отличавшийся бурным темпераментом и остротой языка, несколько смущался ее откровений, имевших явный эротический подтекст, причем совершенно неосознанно с ее стороны. В общем, она полностью оправдывала свой образ «веселой вдовы».

Но работать с ней мне было настолько тяжело, что я решила уйти из музея. К тому времени поменялось начальство: директором стал Константин Григорьевич Левыкин, главным хранителем – Евгений Константинович Кроллау, а Вячеслав Павлович Титов сменил Алексеева, который перешел в музей Востока. Вот к Алексееву я и попросилась – Владимир Ильич с радостью меня брал, я написала заявления – об уходе и о приемке, меня представили «восточному» начальству, показали мастерскую. Титов меня уговаривал остаться: «Не уходите, мы скоро воду вам проведем в большую комнату!», но я была непреклонна и напоследок высказала ему все, что было на сердце, по поводу Ютановой. И всё сорвалось! Алексеев позвонил мне и долго извинялся – начальство отказало. Пришлось мне остаться, и только потом я узнала, что главная хранительница в музее Востока была подругой Ютановой, и та перекрыла мне кислород. Это был тяжелый момент для меня – вернуться, когда оборвала все концы, но как-то пережила. Так что все, в конце концов, вышло к лучшему.

ScanImage040
В.П. Титов

Не знаю, что было бы со мной в музее Востока – один из работавших там реставраторов, мой ровесник, был просто неземной красоты. Алексеев даже сразу предупредил меня, чтобы не влюблялась, потому как бесполезно. Но я и сама поняла: этот принц не для меня! К тому же в него уже была влюблена какая-то музейная дама (возможно, что и не одна), гораздо старше этого мальчика по возрасту, а бедный Алексеев, похоже, служил ей жилеткой для плаканья. Молодой человек был неимоверно красив! Такой романтичной изящной красотой, что без промаху разит стареющих женщин. Что-то в нем было от Жерара Филипа…

В общем, Жерар Филип благополучно существовал в Восточном музее без меня, а я продолжала работать в ГИМе. Но было уже легче, потому что с приходом Титова штат сотрудников стал бурно расти, появилось много молодежи, и Ютанова оказалась уже не так страшна, поскольку слегка стушевалась перед сплоченным коллективом острых на язык и бойких молодок. Она уже не рисковала скандалить в открытую и обычно подлавливала неосторожную сотрудницу и выливала на нее ушат истерических воплей. Но с возрастом Тамара Николаевна помягчела – совершенно одинокая, она жила работой, зависела от нее, и от нас, соответственно. У нее болели ноги, и я, сама став заведующей мастерской, уже относилась к ней с состраданием, тем более, что работала она хорошо и быстро.

Тамара Николаевна практически ничему меня не научила – если только тому, как преодолевать жизненные трудности в ее лице, так что главной моей наставницей на поприще реставрации была Мария Егоровна Никифорова. Невысокого роста, черноволосая и черноглазая, спокойная и уравновешенная – она не имела никакого образования и пришла в реставрацию из оформительского отдела, став ученицей Ютановой. У Марии Егоровны были хорошие руки, мастерство и аккуратность. Она на всю жизнь научила меня организации рабочего пространства: стол должен быть пустым и чистым, справа – инструменты, слева листы книги. И потом я просто не могла спокойно видеть рабочие столы коллег, заваленные разным нужным и ненужным барахлом до такой степени, что лист гравюры не мог лежать ровно! А мне так удобно – один ответ, и хоть кол на голове теши.

Училась я, что называется, «с рук» – Мария Егоровна не столько объясняла, сколько показывала. Помню, я подклеивала разрывы на полях листов, и, недолго думая, вместо того, чтобы заклеивать каждый разрыв отдельно, залепила все поле полоской реставрационной бумаги. Мария Егоровна увидела и сняла мою еще не подсохшую заклейку: «Зачем ты это сделала? Поле-то крепкое! Только зря клей переводишь и бумагу!» Я это запомнила.

Самой тяжелой работой была т.н. «консервация» – на ней уж никак нельзя было нагнать план: больше трех-четырех двойных листов за день сделать не удавалось (при плане примерно 30 листов в день!). Эта методика применялась к ветхим листам с двухсторонним тестом, которые «консервировались» между двух листов тонкой и прозрачной конденсаторной бумаги. Потом, спустя годы, оказалось, что эта методика была порочной: конденсаторная бумага очень кислая и разрушает основу оригинальных листов. Но тогда так работали везде, и в архивах тоже – с их большим штатом реставраторов и колоссальным «бумагооборотом» таким способом было загублено огромное количество документов.

Процесс был долгим и трудным. Дело осложнялось тем, что подобные листы настолько ветхие, что от них отпадают фрагменты, которые заранее надо подобрать по месту и запомнить это место, потому что подклеивать к листу – напрасный труд, в процессе «консервации» все равно отвалится! Можно пронумеровать, конечно.

Итак, сначала на стол с подсветкой, покрытый оргстеклом (именно оргстеклом, т.к. к нему не приклеивается мучной клей, которым мы работаем), укладывается лист очень тонкой конденсаторной бумаги, он слегка увлажняется, потом кистью-флейцем с жидким мучным клеем аккуратно промазывается и одновременно расправляется, потому что конденсаторная бумага при увлажнении очень сильно увеличивает свои линейные размеры, а попросту говоря, растягивается.

Книжный лист тоже увлажняется и слегка промазывается клеем. Его кладут на лист конденсаторной бумаги, включают подсветку и, согнувшись в три погибели – так как сидя этого не сделаешь! – насколько возможно быстро подставляют по месту отпавшие фрагменты и реставрационной бумагой дополняют утраты. При этом надо следить, чтобы это все не пересыхало, иначе конденсаторная бумага съежится. Потом сверху кладут еще один лист промазанной клеем конденсаторной бумаги – и «сэндвич» готов! Но не совсем: его еще надо очень осторожно прокатать специальным резиновым валиком, чтобы расправить и убрать лишний клей.
Вот тут-то и была главная засада: при прокатывании обычно расходились разрывы, и ничего с этим сделать невозможно! Только развалить «сэндвич» и начать все сначала с другими листами конденсаторной бумаги и меньшим количеством клея, но книжные листы редко выдерживали повторный процесс. Количество клея, степень давления валика – все подбиралось опытным путем. Помню, как Ютанова ругала меня за такие разошедшиеся разрывы, а я сказала: «Покажите, пожалуйста, как правильно делать!». Она встала к столу, сделала – у нее вышло точно так же.

Когда готовые листы клали в пресс, надо было не забыть и надрезать выступающие поля конденсаторной бумаги – сделать небольшие насечки, иначе, высыхая, эта бумага могла порваться вместе с книжным листом.
Кроме листового материала, Мария Егоровна еще делала переплеты к книгам. Сразу скажу, что из меня переплетчик не получился – и делала, и даже подрабатывала этим, но до сих пор с ужасом вспоминаю свои переплетные работы для одного из московских музеев. Переплеты Марии Егоровны были выполнены аккуратно, но, боюсь, не слишком научно.

Работая, Мария Егоровна часто пела. «Расцвела у окошка белоснежная вишня» – любимая песня. Она как-то по-своему расставляла слова, вместо: «все, как лучшему другу, я тебе доверяла» – пела: «я тебя доверяла», и еще как-то переиначивала, трогательно. Голос у нее был замечательный. Другая любимая песня была – «Окрасился месяц багрянцем». А потом мы сами пели, когда Марья Егоровна на пенсию ушла. Сидели впятером в той же крошечной комнатенке, работали и пели – и «Месяц», и «Вишню», и даже арии из опер. Была одна сотрудница – кстати, какая-то родственница Сергею Есенину – с великолепным голосом, она пела нам, когда была в настроении «Черного ворона» и «Ой, да не вечер».

Детей у Марии Егоровны не было, жила в коммуналке вдвоем с мужем Сашей, который крепко зашибал. Все время ездила в свою подмосковную деревню к брату, у которого было множество детей и странная, не вполне адекватная жена, совершенно не ухаживавшая ни за мужем, ни за детьми. Мария Егоровна сокрушалась, что невестка все рожает и рожает, и никак нельзя ничего сделать, чтоб не рожала. Жалею, что не записывала ее рассказов – один записала, да и тот потеряла. Рассказ был про то, как они с подругой (вроде бы их двое было?) дезертировали с трудового фронта: совсем юных девчонок во время войны погнали рыть окопы, они там так замучились, что потихоньку сбежали, долго шли пешком обратно в Москву, сердобольная женщина в одной из деревень пустила переночевать, накормила. Как-то обошлось без последствий, а то могли и посадить. Квартиру муж Марии Егоровны получил перед самым ее выходом на пенсию – и тут же умер. Мария Егоровна ушла из музея – как в воду канула: не звонила, не приходила. По рассказам, полностью посвятила себя семье брата и одну из девочек даже забрала в Москву...

Мои посты в тему:

Ванечка
https://je-nny.livejournal.com/6426262.html

Стихи Вани Миронова
https://je-nny.livejournal.com/6433120.html
Tags: Неправильный глагол, Франсуаза я Саган, исторический музей, мемуары, новодевичий, реставрация
Subscribe

  • День Раскрашивания Серости

    Оказывается, сегодня День Раскрашивания Серости - сообщил Буквоед! Что надо делать: 1. устроить прогулку по осеннему парку и…

  • Рыбов продаете?

    Статуэтка «Получишь леща» Первомайский фарфоровый завод скульптор Львов Юрий Михайлович 1960-1970-е годы, СССР

  • Чайный натюрморт

    Albert Samuel Anker [Swiss painter 1831-1910]

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • День Раскрашивания Серости

    Оказывается, сегодня День Раскрашивания Серости - сообщил Буквоед! Что надо делать: 1. устроить прогулку по осеннему парку и…

  • Рыбов продаете?

    Статуэтка «Получишь леща» Первомайский фарфоровый завод скульптор Львов Юрий Михайлович 1960-1970-е годы, СССР

  • Чайный натюрморт

    Albert Samuel Anker [Swiss painter 1831-1910]