je_nny (je_nny) wrote,
je_nny
je_nny

Category:

Как я поступала в институт

IMG_00031

Эпопея длилась три года: с упорством, достойным лучшего применения, я пыталась поступить в Институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Эта идея зародилась еще во время обучения в школе – я оказалась способна к языкам.

В детстве у меня была книжка на немецком языке с картинками, и мама, с грехом пополам понимая текст, что-то мне из нее «читала», по большей части просто выдумывая. Это оттуда пошла история про жабу, которую никто не любил – роль, примеряемая мною с типичным детским мазохизмом: «А-а, никто меня не лю-убит, никому я не нужна-а, вот умру, тогда узнаете!»

Еще шевелится смутное воспоминание, что я занималась немецким с какой-то тетенькой, возможно, дачницей? Во всяком случае, в пятом классе я сразу оказалась лучшей ученицей, и меня очень полюбил наш учитель немецкого – как же его звали, не помню! – джентльмен средних лет, который почему-то пудрился, вызывая наше недоумение. Он ушел куда-то в министерство, а на смену ему пришла молодая учительница – Светлана Евгеньевна, щеголявшая нарядами в стиле 1950-х, очевидно, своей мамы. Это была типичная комсомольская стерва, вроде той, с какой я потом столкнулась в техникуме. Она идеологически готовила нас к вступлению в славные ряды строителей коммунизма, сдирая по три шкуры. Как-то мы в это дело все-таки вступили – не помню ничего о знаменательном событии, кроме физиономий первого секретаря – Перинского, кудрявого белокурого красавца, и второго, фамилию коего забыла.

Этот второй, тоже весьма симпатичный и кудрявый, спустя несколько лет пристал ко мне в электричке, когда я уже работала и ехала домой с тяжелой сумкой. Пошел со мной пешком в горку среди старинных лип бывшего имения и подбивал клинья, говоря что-то типа: «Ах, какие у вас красивые губы, вот бы поцеловать!» – а я тащила, внутренне чертыхаясь, свою тяжеленную авоську и вспоминала, как он принимал нас в комсомол.



Но вернемся к немецкому. В новой школе была замечательная учительница – интеллигентная, очаровательная, утонченная Изабелла Викентьевна. Она еще вела кружок, где мы слушали литературно-музыкальные композиции. Никогда не забуду – а сколько лет прошло! – как читала «Гранатовый браслет» Куприна невестка Изабеллы Викентьевны, милая молодая женщина с выразительным голосом. Музыка была та же, что в фильме А. Роома, где так прелестна Ариадна Шенгелая в роли княгини Веры – соната № 2 Бетховена, которую указал в тексте сам Куприн. Как было не плакать, представляя княгиню Веру, читающую предсмертную записку господина Желткова: «И в уме ее слагались слова. Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами: «Да святится имя Твое». До сих пор звучит в ушах: «Да святится имя Твое!», впрочем, как и отзыв одной из одноклассниц: «Бетховен – это такой ничтяк!». Проняло девочку.


Соната № 2 Бетховена в к/ф «Гранатовый браслет» (СССР, 1964 г. Реж. А. Роом)

С помощью Изабеллы Викентьевны меня пристроили на курсы немецкого языка при Инязе – по какой-то разнарядке для рабочих-колхозников, к чему я, собственно, никакого отношения не имела, так как мама была служащей. Мы ездили в Сокольники, где с нами занимались студенты старших курсов, не сильно радующиеся этой повинности...

Уже не помню, каким образом сразу после школы я попала на летние курсы Иняза – наверное, теми же хлопотами Изабеллы Викентьевны. Мы занимались месяц. Из шести человек только трое еще как-то могли сойти за детей рабочих-колхозников, остальные три девицы были из спецшкол. Нам, простым смертным, приходилось туго. Но это было мощное погружение в язык: мы занимались часа по два-три, а потом домашнее занятие – до ночи. Посредине курса у меня даже был нервный срыв, но зато к концу я думала по-немецки и могла вести связную беседу с преподавателем – он рассмеялся моей шутке, и спец-девицы, не обращавшие до этого на нас никакого внимания, с удивлением на меня посмотрели.

Я подружилась с одной из девочек, кажется, ее звали Вера, и она донимала меня романтическими разговорами, влюбившись в нашего молодого и красивого преподавателя. Мы с ней даже переписывались одно время – она была с противоположного конца Московской области. Интересно бы сейчас прочесть эти письма, поскольку я, существо книжное и не имевшее вообще никакого опыта по этой части, писала ей в ответ целые трактаты с цитатами из классиков. Единственное, что помню: в ответ на ее прямой вопрос, есть ли у меня парень, я ответила словами Расула Гамзатова – «Если бы искала носящего папаху, давно бы нашла». Вот, мол, какие у меня высокие требования...

После курсов я сдала немецкий на «четыре» – это была высшая оценка, «пять», по слухам, не ставили вообще никому. Да, вспомнила: в первый год я поступала еще на дневное отделение. Литературу сдала на «отлично» – мне досталось любимое «Горе от ума», которое я знала наизусть, и одна из мам абитуриентов, стороживших за дверью, узнав о моей «пятерке», с завистью произнесла: «Откуда только такие берутся»! Но ни пятерка, ни четверка не помогли – мне не хватило пол балла. Почему я сразу не перевелась на вечернее – туда баллов вроде бы хватало, не помню. Моя подруга, кстати сказать, поступила-таки и проучилась курс или два, после чего перевелась в Пед – прессинг в Инязе был чудовищный, и выживали сильнейшие.

Я поступала туда еще раз, параллельно – в МГУ на истфак, благо экзамены были в разное время. Конечно, рваться в «Мориса Тореза» было очень наивно с моей стороны. Я сама видела, готовясь отвечать по билету, как одна из экзаменаторш открыла ящик стола и выразительно ткнула пальцем в лежащий там список, очевидно показывая своей напарнице фамилию отвечающей абитуриентки. Даже мне было понятно, что девица ни в зуб ногой. Поставили ей, кажется, чуть ли не «четыре». Я отвечала следом и получила… «два». Я испытала страшное потрясение от явной и вопиющей несправедливости: ведь я только что сдавала язык в МГУ, где заслужила «пять» и похвалу экзаменаторов! Я забормотала что-то на эту тему, глотая слезы, но меня и слушать не стали. Больше я в Иняз не совалась, сосредоточившись на МГУ.

Почему я пошла именно на истфак, до сих пор не знаю – ведь я была такая насквозь литературная? Я даже сходила на день открытых дверей факультета журналистики, но так испугалась этой публики, среди которой были люди с камерами и микрофонами, что позорно сбежала. Правда, первый раз меня понесло на искусствоведение: я наивно полагала, что литература – тоже искусство. Естественно, не сдала, потому что все мои знания об искусстве были на уровне художественного лото, по которому мама в детстве приобщала меня к сокровищам Третьяковки, и я впервые услышала имя Кандинского от одной из абитуриенток. Молодой экзаменатор мне симпатизировал и задавал наводящие вопросы, и я даже вполне вразумительно изобразила на листочке церковку в шатровом стиле, но – не далось.

Поступая на истфак во второй раз, к экзамену по истории я готовилась по учебнику для седьмого класса – и этого хватило. Не помню, что мне досталось, но в голове сразу открылась страница учебника с текстом и картинками, я прочла текст и все ответила блестяще! Такое было раз в жизни. Конечно же, очень помогли и знаменитые подготовительные курсы МГУ, где я обрела своих будущих друзей – там училось много народу, работавшего в самом университете – библиотекари, лаборанты и т.п. За три года «абитуры» я позанималась на самых разных разных курсах, но университетские считались лучшими, и попасть туда было не просто – директор лично, говорят, отбирал кадры, дружески похлопывая по коленкам смущающихся девиц. Я такого не помню, так что, скорее всего, не удостоилась.

Самыми дорогими были курсы при Инязе – 80 рублей. При моей-то зарплате 60 рублей в месяц! Я походила туда пару раз и поняла, что не смогу. Каким-то образом, несмотря на крайнюю застенчивость и неприспособленность к жизни, мне удалось вернуть уже уплаченные деньги – до сих пор удивляюсь, вспоминая. Уходя, познакомилась с молодым человеком, который, наоборот, пришел туда устроиться, но, поскольку опоздал по срокам, его зачислили не сразу. Мы с ним разговорились – когда я забывала о себе, то бывала вполне сносной в общении, а тут я кинулась его просвещать по части разных подготовительных курсов. Оглядываясь назад, я понимаю, что понравилась ему, да и он мне тоже – но мы разошлись, «как в море корабли», без малейшей попытки как-то зацепиться друг за друга.

На курсах МГУ было чрезвычайно интересно...
Довольно быстро выяснилось, что вся моя начитанность гроша ломаного не стоит – так много оказалось такого, о чем я даже и не слышала – тот же Искандер, к примеру. Но справедливости ради стоит сказать, что многих книг и достать было негде! Так что я лихорадочно принялась восполнять пробелы в образовании: например, переписывала от руки «Поэму горы» и «Поэму конца» Марины Цветаевой – тоже с рукописи (конечно, не цветаевской!), двадцать пять раз переписанной кем-то откуда-то с ошибками, описками и непонятками. Представляете, в какую головоломку превращалась поэзия Цветаевой, и сама по себе сложная для восприятия?

Кроме русского и литературы на курсах была, конечно, история и немецкий язык.
По языку была замечательная молодая преподавательница, кажется, Алла. Мы, сдав экзамен, преподнесли ей огромный букет, от чего она страшно смутилась.

От лекций по истории не сохранилось в памяти ничего, кроме безумной Нины – она работала в библиотеке МГУ и каждый год пыталась поступить на истфак, и каждый год занималась на курсах, и каждый год не поступала, и так лет семь. Она действительно была слегка не в своем уме. Помню, как по окончании лекции она загнала в угол преподавательницу – а мы с жадным интересом зрителей на гладиаторских боях стояли кругом – и всерьез, очень обоснованно, доказывала, что Отечественная война 1812 года на самом деле была… революцией: «верхи не могут, низы не хотят» и т.д.

Преподаватели с курсов болели за нас, приходили на экзамены. Я до сих пор стыжусь своего гнусного поступка, совершенного, впрочем, с полнейшей бездумностью и осознанного как гнусный только какое-то время спустя: одна из девочек сдала на «отлично» экзамен, а я зачем-то ей сказала, что наша преподавательница с курсов подходила к экзаменаторам. Сама девочка этого не видела. Та действительно подходила, но мало ли зачем! Но девочка – очевидно, подсознательно и я, а то зачем бы это ей рассказала?! – сделала вывод, что за нее «замолвили слово». Пятерка сразу обесценилась в ее глазах – она страшно расстроилась.

После курсов сочинение на вступительных экзаменах я написала на четверку – пятерок редко кто удостаивался. Сделала одну ошибку – и до сих пор так и путаю эти все эти «не» и «ни». Тему не помню совершенно. Зато помню, как ко мне подошел один из старших студентов, выполнявших на экзамене функции надзирателя, и строго попросил показать, что у меня в руке, подозревая шпаргалку – я комкала в кулаке не слишком чистый носовой платочек и страшно сконфузилась.

Кстати, еще один конфуз произошел не то во время приемки документов, не то уже на каком-то экзамене: каждому абитуриенту выдавалось что-то вроде удостоверения личности с фотографией, и вдруг ко мне привязались: «Это не вы!». Я аж затряслась – фотография была старая, а я сама с новой прической: «Это я, я! Посмотрите, даже платье то же самое!». Платье действительно было то же самое – сиреневое кримпленовое, купленное для выпускного (именно в нем я на верхней фотке, да и фотка вообще-то та самая).

Jm

А в приемной комиссии Иняза я впервые столкнулась с… дискриминацией, что ли? Общество было, конечно, советское – вполне бесклассовое, но различия между провинциальными мальчиками-девочками и столичными ощущались очень остро, особенно в Инязе! А тут проявилось еще одно различие: у меня в метрике стоял вместо имени отца стоял прочерк – именно таким образом в те времена оформлялось свидетельство о рождении ребенка для незамужней женщины, принесшей, что называется, «в подоле». До сих пор никто особенно не интересовался этим фактом моей биографии, да и я сама не сильно страдала от отсутствия отца. Но когда лощеный молодой человек окинул меня презрительным взглядом и стал допрашивать, почему это у меня здесь прочерк, я почувствовала унижение. Вот, помню до сих пор.

Но вернемся в МГУ! На экзамене по литературе просто повезло, потому что на меня напал какой-то ступор, и я не смогла связно ответить на первый вопрос по пьесе А. Островского «Гроза», которую тоже знала практически наизусть. Такое бывает от избытка знаний – вот и я забормотала что-то совсем не по делу. Спас меня, как ни странно, второй вопрос – поэма В.Маяковского «В.И. Ленин», а ведь я даже не удосужилась прочесть ее до конца и знала только начало:

Я боюсь этих строчек тыщи,
Как мальчишкой боишься фальши.
Я себя под Лениным чищу,
Чтобы плыть в революцию дальше…

Экзаменатор, не старый еще мужчина, утомленный вереницей трепещущих абитуриентов, уже прошедших перед ним, лениво произнес, скорее сам себе: «Никогда не понимал этих строк…» – и я, в каком-то озарении, иначе не скажешь, произнесла длинную тираду о том, что именно юности свойственно крайнее неприятие фальши, лжи и т.д. и т.п. Он меня вдруг услышал и отпустил с богом, поставив «четыре»! Спасибо ему.

В этот раз я набрала достаточное количество баллов, даже с хвостиком, но… опять не была принята. Третий раз! У меня был шок, и я, вместо того, чтобы как-то бороться, сразу забрала документы. Зачем?! Все предельно ясно – мне не поступить туда никогда. Я не знаю точно всех подробностей, но мама, видя мое горе, взяла дело в свои руки – у нас с ней всегда все было наоборот: когда она расстраивалась, я действовала решительно, а тут – она. Мама написала письмо министру высшего образования или как оно тогда называлось, приложила свое удостоверение инвалида и – о чудо! – сверху спустили приказ «зачислить в порядке исключения» абитуриентку Перову...


Первокурсницы!
Я, подруга Наташа и однокурсница Лена:


DSCN0092 DSCN0095

Tags: Неправильный глагол, мемуары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments