Первая любовь

моя первая любовь, еще школьная, - корейский мальчик. Вернее, мама его была русской, а вот дед с бабкой настоящие корейцы, бабку я не застала, а дед даже почти не говорил по-русски. Правда, сначала мы думали, что они китайцы. Вот история моей первой любви:

В старших классах меня пристроили на курсы немецкого языка при Инязе – по какой-то разнарядке для рабочих-колхозников, к чему я, собственно, никакого отношения не имела, так как мама была служащей. Мы ездили в Сокольники, где с нами занимались студенты старших курсов, не сильно радующиеся этой повинности.
Мы – это я и мальчик, в которого я была влюблена с третьего класса. Девятый-десятый мы учились в разных школах, но он тоже попал на эти курсы. Застенчивость моя была столь сокрушительна, что мы с ним ехали параллельно: шли по разным сторонам улицы, и я даже не помню, разговаривали мы на занятиях или нет. Впрочем, и он ко мне не подходил – что я объясняла собственной непривлекательностью, а сейчас думаю: может, он тоже стеснялся. 

Мальчика звали Игорь Кван, он был наполовину кореец. И сейчас пишу его имя с трепетом – так была влюблена, что чуть ли не носила его портфель! Зимой я вытаптывала в снегу первую букву его имени – «И», и обнаружила, что, если быстро-быстро произносить «Рига-Рига-Рига-Рига», получится «Игорь-Игорь-Игорь»…

Сидя на первой парте, я чуть шею не свернула, оглядываясь на него, и учительница, сжалившись, посадила нас вместе, что было прекрасно, но мучительно, и при первой возможности я пересаживалась к подруге. Помню, как он придвигался все ближе, а я отодвигалась все дальше, уже просто висела на краю парты, и учитель делал ему замечание. Но было так приятно, когда сидевшая впереди девочка вдруг обратила внимание, какие у меня красивые ногти, а он сказал: «И пальцы длинные, как у пианистки…»

В начальных классах Игорь был совсем маленьким: я стояла второй на линейке, а он – вторым с конца. Потом выровнялся. Он был красив утонченной красотой, присущей восточным мужчинам, и ходил мягкой скользящей походкой – поступью крадущегося тигра. Его и звали Тигром, сейчас уже не помню почему – что-то из китайского фильма. 

Был смешной случай: пришла новая учительница истории и вызвала его к доске, спросив: «Как фамилия?». Дальше разыгралась интермедия в духе Ильченко и Карцева – «Грузин по фамилии Годидзе, а зовут его Авас»:

– Как фамилия?
– Кван (а ей слышится: «К вам?»)
– Ко мне! Как фамилия?
– Кван.
– Я же сказала, ко мне! К доске выходи! Как фамилия?
– Кван!

И так минут десять. Класс просто лежал от смеха.

Нас с Игорем не объединяло ничего, кроме общего детства – он жил дверь в дверь с моей подругой Таней. Вся моя жизнь была в книгах – его же, как большинства сверстников, ограничивалась девочками, танцами и выпивкой. В седьмом, что ли, классе мы писали сочинение на тему красоты (и с чего бы это?). И я написала, что главное – красота внутренняя, на что он совершенно серьезно спросил: «Это что – кишки что ли?» 

Еще как-то мы с ним обсуждали роман «Как закалялась сталь», где оба запомнили эротический эпизод в тюрьме – Павка с девушкой. Хотя, скорее всего, каждый видел там что-то свое: я была существом, в отличие от него, неискушенным. 

Большинство моих одноклассников спились со временем. Игорь еще был лучше многих – вырос в приличной семье, получил высшее образование. Его отец, дядя Толя, бывал за границей, привозя сыну необыкновенной красоты тетрадки в ярко-синих обложках с белой, чуть ли не мелованной бумагой – мы все писали на копеечных, с желтой бумагой, в быстро выцветавших зеленых обложках с таблицей умножения или гимном Советского Союза на обороте. 

У Игоря первого появилась шариковая ручка, а в седьмом классе отец привез ему ручку, в прозрачном корпусе которой плавала девица в купальнике – перевернешь, а она голая! И немолодая учительница биологии, которой Игорь очень нравился, увидела у него эту ручку и захотела посмотреть, а он, сгорая от стыда, не давал. Не помню, чем кончилось с ручкой, а с учительницей кончилось плохо – спустя лет пятнадцать она совсем сошла с ума и бегала по улице раздетая в полном беспамятстве. 

Еще помню, как я, уже довольно взрослая дурында, как-то летом пришла в «Холодильник», и мы играли в мяч большой компанией, в которой был Игорь и его отец. А я надела мамин сарафан – довольно открытый, и не сразу сообразила, почему это именно мне приходится чаще других поднимать мяч: при наклоне, наверное, была видна грудь – хотя, что за грудь у меня могла быть в то время, ведь я даже лифчика еще не носила! А подавал таким образом мяч именно отец Игоря, и мне потом, когда я догадалась, в чем дело, стало очень неловко – не только за себя, дуру, но и за взрослого мужчину, так развлекавшегося.

Конечно, Игорь не мог не замечать моих чувств, но я была ему совсем не интересна. В детстве мы все просто дружили и играли вместе, а я так и вообще выросла в окружении мальчишек и особенных комплексов тогда не испытывала. В младших классах я, похоже, нравилась мальчикам, и двое даже приходили ко мне домой – с одним мы слегка тузили друг друга, с другим гуляли и даже пошли к нему в гости, где смотрели мультики и сломали телевизор. 

Две мои подружки, обе Татьяны, Игорь и его приятель Сашка тоже приходили к нам поиграть, благо было где. Помню счастливые полчаса, когда мы, размахивая ракетками, посылали друг другу упругий волан бадминтона – я стояла против солнца и плохо видела Игоря, теперь мне кажется – меня ослепляла любовь. В письмах, написанных маме в больницу, он часто упоминается: «Игорь поймал ежика, я хотела пойти посмотреть, а он уже отпустил», или я потеряла авторучку и «мне дал авторучку на один день Игорь». 

А потом мы повзрослели. Чудовищная застенчивость, одолевавшая меня в самые неподходящие моменты, осознание собственной непривлекательности и неуклюжести (как теперь понимаю, сильно преувеличенной), а главное – непохожести на остальных, так осложняли жизнь! Молодость – ужасное время. В результате я только вздыхала, не надеясь на взаимность, и, мы, продолжая сидеть за одной партой, неудержимо удалялись друг от друга, словно парта была расколовшейся льдиной и осколки расплывались в разные стороны. 

Осталось в памяти только два мгновенья счастья и сон: один раз мы смотрели телевизор у Татьяны, и он сидел на полу рядом со мной, иногда случайно прикасаясь плечом, другой раз – играли в жмурки, и я поймала Игоря. Ощущение от его теплого плеча в мягкой фланели рубашки живо до сих пор.

А сон приснился, когда мы с ним уже учились в разных школах и практически не виделись (еще до занятий немецким). Снилось мне, что наш класс во главе с классной руководительницей Маняшей пробирается по какому-то болоту, почему-то засеянному овсом. Мы все в плащах и сапогах. Потом мы сидим на какой-то барже и занимаемся обществоведением (как раз Маняшин предмет). И рядом со мной сидит Игорь! Он в синей водолазке, и волосы длинные, как у девчонки. Он что-то спрашивает у меня, наклонившись, и его черная прядь скользит у меня по виску. Это было такое счастье! А потом Маняша что-то у меня спрашивает, я отвечаю неправильно, и все отодвигаются от меня и пропадают в тумане, и Игорь тоже…

Игорь умер, не дожив до сорока пяти – так же, как и его отец.

Мы не виделись ни разу после окончания школы, но, когда я спустя тридцать с лишним лет случайно увидела в своем альбоме его школьное фото – у меня просто остановилось сердце. 

Он снится мне до сих пор.