Мама. 5
Отношения у нас с мамой были не простые, но я всегда очень ее жалела. С возрастом я поняла, что мама человек душевно не взрослый, инфантильный, на всю жизнь напуганный войной, сломленный неудачным любовным опытом, зацикленный на дочери. Но мое подсознание знало это и раньше: один из самых моих страшных снов об этом.
Мне снилось, что я должна уйти куда-то из дома как бы с мамой – но это вовсе не она. Она и выглядит, как мама, и говорит, и хромает, как мама, и бабушка с дедушкой мне говорят: иди с мамой, иди! Но я-то знаю, что это не мама, а кто-то страшный. А мне никто не верит. Возможно, это и было начало маминой болезни, и я это почувствовала – что-то страшное поселилось у нее в душе. Но проявилось в полной мере гораздо позже. А так мама была как мама: вечно занятая, любящая, хотя и не очень умеющая это показать.
Когда мне было лет десять, мама надолго слегла в больницу. Знаменитый тогда доктор Сиваш ставил ей бедренный протез. Он до сих пор у мамы в ноге, но совершенно развалился. Предлагали повторную операцию, но маме уже было лет 70, и она отказалась. А нога в результате сильно укоротилась - разница с другой ногой сантиметров в 8-10.
Сохранились мои письма к маме, полные любви, тоски и желания как-то ее развлечь: пересказывала все события, отчитывалась за школьные дела, рисовала картинки, загадки. Мама мои письма сохранила, а ее – нет, жалко.
Без мамы было плохо. Для бабушки главное, чтобы я поела и помыла руки перед едой, и я иногда жаловалась маме: «Мама, напиши этой бабушке, зачем она меня не пускает гулять? Было восемь часов и даже меньше, а я сделала арифметику на черновике и русский, и спросилась гулять, а она закричала: «Не пущу, не пущу, темно!». Знаешь, как обидно! По расписанию мне можно гулять с восьми до девяти! Ты напиши, когда мне можно гулять».
По расписанию… Мама все пыталась устроить мою жизнь правильно. Мы бесконечно составляли разные расписания, которым я честно пыталась следовать – но не всегда это получалось, особенно без маминого присмотра: «зубы чищу», «зарядку не делаю, но, мамочка, я обязательно буду делать!».
Мама была большая затейница: у меня даже имелась собственная парта! Где она ее достала? Не школьная, а какая-то специальная. Мы выписывали кучу всяких детских журналов, даже на иностранных языках – из стран соцлагеря, конечно!
Писала я маме обо всем подряд: про кота Мишку, который выпил всю валерьянку и вылизал пол; про письма родственников, про красное закатное солнце – на него совсем не больно смотреть!
Про поездку в Москву на елку – «А подарки в Лужниках были так себе: несколько конфет, вафли и леденцы». Не то, что другой подарок из тех же Лужников, только на пару лет раньше: там был необыкновенный мармеладный заяц и самолетик из «постного сахара» голубого цвета!
Нашла в письмах много смешных эпизодов, вот один: на уроке литературы Алевтина Федоровна вызвала Гришу Северина прочесть стихотворение Некрасова, а он вместо: «О Волга, колыбель моя…» прочел: «О Волга, мать моя родная!», вызвав истерику в классе. Дальше тоже что-то придумал. Получил «кол» в дневник, и когда класс читал хором это стихотворение со строчками: «И горько, горько я рыдал», бедный Гришка вытирал слезы.
Почему-то не нашла ни одного упоминания о Хохлове, наверно, не все письма сохранились, потому что помню, как писала – не могла не писать! Мальчик проучился с нами всего два года, потом его отца-военного куда-то перевели, и он исчез из моей жизни навсегда. Хохлов все время чем-то отличался и был прирожденный комик: он так прочел Маяковского «Крошка сын к отцу пришел», что рыдал от смеха не только весь класс, но и учительница!
Именно в это время случилась история с газовиком – тогда ходила страшилка про преступника по кличке «Мосгаз», который приходил под видом работника газовой службы, грабил и убивал. Так вот и ко мне пришел – значит, у нас тогда уже был газ (включили 2 октября 1963 года, нашла в письме). Я его спокойно впустила, он все проверил и, уходя, сказал: «Надо же, какая смелая девочка! А соседка твоя меня не пустила!». Соседка – тетя Аня – прибежала через 10 минут, и долго ахала, а я гордилась своей смелостью.
Некоторые вещи, связанные с мамой, я запомнила на всю жизнь. Раз гуляли мы с ней зимой – наверно, не очень и поздно было, но темно. Снег, мороз и все небо усыпано звездами. Серебряная ночь. Снилась мне потом часто это серебряная сияющая красота.
Или как-то приехала она из Москвы и привезла мне, маленькой, красный воздушный шарик. А я стала его брать и упустила. Реву было! Но до сих пор помню, как он улетал: все выше и выше в синее-синее небо. И в тот же день мама дала мне мороженое в кружечке эмалированной. Ленинградское, с тонким шоколадом. Лето, из самой Москвы везла – оно растаяло сильно, но все равно было вкусное. Простое что-то запоминается, незатейливое.
Однажды – уже в моей взрослой жизни – были мы с ней вдвоем на даче. Шел дождь, мы сидели под навесом и лущили горох. Так и вижу это все: оранжевый свет от пластикового навеса, светлый летний дождь, нежно-зеленые стручки гороха... Ощущение на кончиках пальцев от стручков и горошин... О чем-то мы говорили – совсем о несущественном, да и неважно. И вот тогда я впервые подумала: эти минуты я запомню навсегда. Мамы не станет, а я это буду помнить.
Сейчас, в 2022 году, когда я пишу эти строки, мама все еще жива. Девяносто пять лет ей.