Новогоднее
Новый год – самый добрый, волшебный, нарядный и вкусный праздник – и самый детский, потому что в новогоднюю ночь каждый взрослый становится немножко ребенком. Запах снега и хвои, ожидание подарков и фейерверков, прощание с прошлым и надежды на будущее. Но мое будущее – словно тонкая пенка на поверхности прожитого, которого набралась уже довольно глубокая чаша. Поэтому под Новый год я чаще оглядываюсь назад, чтобы сквозь золотую дымку ностальгии вновь увидеть любимый елочный шарик моего детства – матово-голубой и серебряный от инея, вновь почувствовать ароматы мандаринов и булочек с корицей. Впрочем, шарик жив до сих пор, только иней слегка осыпался. И в доме на самом деле пахнет корицей и мандаринами.
Конечно, в детстве Новый год приходил, пока я спала. Но зато были каникулы и школьные ёлки, где я представала в виде снежинки – надо сказать, весьма упитанной снежинки в марлевой крахмальной юбочке. Пару раз довелось побывать и на московских ёлках. Больше всего понравилось новогоднее представление в Лужниках – все герои на коньках, яркие костюмы, волшебный свет и сказочные подарки: среди шоколадных конфет и вафелек я обнаружила сахарный голубой самолётик и большого мармеладного зайца! А подарок, полученный в Колонном зале, совсем не впечатлил – наверно, от ужаса, потому что на ёлку пришлось идти совершенно одной: мама попросила присмотреть за маленькой дочкой какого-то чужого мальчика, а сама осталась ждать на улице. Само представление я не запомнила, зато меня просто поразила большая деревянная горка, стоявшая посреди зала: ничего подобного я до сих пор не видела, привыкнув кататься на санках и лыжах с настоящей снежной горки.
Новый год – праздник семейный. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать те редкие случаи, когда я в новогоднюю ночь не была дома. Одна такая история особенно памятна: мама вдруг решила, что мы на Новый год должны поехать в деревню к ее тёте Поле. Деревня Бараново находится в Уваровском районе, недалеко от Можайска. Добираться туда долго, на одной электричке часа два с лишним. Погода не особенно радовала – мороз и метель. Что ей вдруг стукнуло в голову, не знаю. Мне не особенно хотелось, но делать было нечего. Однако мамин порыв угас на полдороге – мы доехали только до московской тёти Клавы и от нее послали телеграмму в деревню, что не приедем. Телеграмму! В деревню! Конечно, они ее не получили, а бедный дядя Сеня добыл лошадь и сани, чтобы нас встретить на станции, гонял туда в метель. Так что родные долго поминали нам с мамой эту несбывшуюся поездку, а мы больше подобных эскапад не устраивали.
Конечно, я и в гости ездила, и на свидания ходила – однажды мы с другом 31 декабря отправились в музей, в ГМИИ имени А.С. Пушкина. Посетителей практически не было – еще человека три от силы, кроме нас. Смотрительницы тяжко вздыхали, ожидая конца рабочего дня, а мы бродили, взявшись за руки, по пустынным залам, разглядывали живопись и тайком целовались, прислушиваясь к шагам бдительных смотрительниц. А потом мы с ним разъехались в разные стороны – он к своей семье, а я к маме.
Наверно, я кажусь чересчур примерной дочерью. Да, мы всегда были очень тесно связаны с мамой, к тому же она человек больной – и физически, и душевно, так что я рано почувствовала себя взрослой. Возможно, мы как бы поменялись местами, но я всегда чувствовала свою ответственность за маму – то, что так крепко держало нас вместе, жило во мне самой. Мама так и осталась ребенком, навсегда травмированным войной: ее родная деревня сгорела во время боев за Москву. Это было страшное время, и мама не любит о нем вспоминать: и продукты реквизировали, и последнее теплое одеяло забрали у детей, и партизан вешали, и бой шел над головами людей, зарывшихся в землянки – все было. Но 25 декабря простые немецкие солдаты, жившие в избе у соседей, праздновали Рождество: пили водку, вспоминали близких, пели свои песни, говорили, что не хотят этой войны… И дали детям шоколадку. А назавтра повар налил им по два половника чечевичной похлебки – впервые тогда чечевицу попробовали, в деревне не едали ни бобов, ни чечевицы.
Сколько лет прошло, а мама эту шоколадку до сих пор помнит, тем более, что за всю жизнь ей не так часто и доводилось лакомиться шоколадом – бедно жили, пряники да конфеты-подушечки, вот и все лакомство. Целый год откладывали денежки, чтобы к Новому году купить килограмм конфет шоколадных, самых дорогих: грильяж, трюфели, «Мишки на Севере», «Ну-ка, отними!», «Южная ночь»… Такое удовольствие было набирать понемножку разноцветные конфеты и предвкушать праздник! С удовольствием я занималась и всеми этими ёлками-пирогами-подарками.
Ёлка у нас всегда была искусственная, только пару раз я, кажется, ставила живую. Игрушки старые, детские: шарики, картонные фигурки животных, гирлянды. Пироги я делала с капустой, рисом и яйцом, с повидлом – и непременные ватрушки с сахаром и корицей. Эти ватрушки пекла еще бабушка. Казалось бы, все предельно просто: берешь кусок теста, делаешь из него лепешечку, мажешь ее постным маслом, посыпаешь сахаром и корицей… А дальше и начинаются хитрости! Эту посыпанную лепешечку бабушка ловко сворачивала начинкой внутрь, защипывала, и разрезала с другой стороны, чтобы «нутрь» была видна. Получалось так красиво – словно розочка. Я много лет билась, пытаясь достичь бабушкиного идеала, но напрасно: все мои булочки были какие-то кривые и некрасивые.
Еще я непременно готовила какое-нибудь изысканное блюдо, чтобы поразить маму: фаршированную куриную ногу, например. Но мама моих изысков не понимала: холодец и салат оливье – вот предел ее мечтаний. Постепенно многодельный холодец сошел на нет, а потом и не слишком полезный для здоровья салат оливье исчез из репертуара, так что теперь мы отмечаем Новый год весьма диетически. К тому же мама, которой уже почти девяносто, норовит улечься спать чуть ли не в восемь вечера, так что Новый год для меня – Праздник Одиночества, чему я нисколько не печалюсь, отказываясь от любых приглашений. Мне нравится быть одной – это не так часто и случается. Правда, одиночество относительное – все-таки телефон и интернет я не отключаю.
А иной раз происходят маленькие чудеса, которые так украшают жизнь! Вдруг ты слышишь цокот копыт по асфальту и, выглядывая в окно, видишь, как посередине проезжей части медленно едет девушка верхом на белом коне. В четыре часа утра. Или долго прислушиваешься к раздающимся с улицы звукам – не выдержав, выходишь на балкон и видишь, что у тебя под окнами двое молодых людей дерутся на рапирах: легкий морозец, снег, двое юношей в белых рубашках, звон рапир и искры из-под клинков. А однажды у меня в руках сама по себе начала светиться свечка, которую я еще не успела зажечь. Пламя не вспыхнуло, но «туловище» свечи стало переливаться разными цветами – словно возникло маленькое северное сияние. Обычно такой эффект возникал только под воздействием горящего огня.
Но самая удивительная история, из-за которой я все это и рассказываю, случилась со мной в молодости – не в новогоднюю ночь, но совсем рядышком, в начале января. Настроение у меня было в то время совсем не праздничное, а можно сказать весьма мрачное. Не буду углубляться в причины мрачности – они были, уж можете мне поверить! Пожалуй, я даже слегка отчаялась. И вот снится мне сон…
Так трудно об этом рассказать!
Картинки почти никакой не было – так, нечто туманное…
Представьте, что вы находитесь в темноте – страшно, зябко, одиноко, безнадежно. И вдруг открывается окно, и на все ваше несчастное существо, съежившееся в углу, изливается яркий теплый свет – изливается, пронизывает насквозь и наполняет душу. Вы встаете, распрямляетесь и взлетаете. Все выше и выше, к источнику тепла и света, который есть Любовь. Та Любовь, что все созидает, все держит и все вдохновляет. Вот это со мной и случилось в почти новогоднюю ночь.
Так что, когда меня спрашивают, верю ли я в любовь, отвечаю: «Не просто верю, я знаю – она есть». Поэтому все мои книжки – о Любви.
(написано в 2017 году)